7 смертных грехов. Уныние
Помню свой рабочий день где-то 11 лет назад. Я работал в банке, недавно меня перевели из Отдела Документооборота в Отдел Операционного Контроля. Я был очень рад, хоть и не имел ни малейшего понятия о том, что же делают в Отделе Операционного Контроля. Это было неважно, потому что в нём точно не занимались сканированием, печатью и раскладыванием документов по папкам.
Если ты остался в Отделе Документооборота надолго, это плохо. Там оставались только «лохи», те, кого не замечали в других отделах. Участь таких людей была печальна: они были обречены в буквальном смысле слова перекладывать бумажки с места на место, даже не вникая, что в этих бумажках написано.
Поэтому мой переход в другой отдел был значимым для меня событием: уж раз меня заметили, значит я не последний лох, значит на какое-то светлое будущее я рассчитывать могу.
Помню свой первый день. Замрук Оля дала мне читать какую-то банковскую процедуру: я сел, открыл текст и переместился в лимб. Мои глаза скользили по буквам, но я не понимал ни слова. Все мои силы уходили на то, чтобы удерживать веки в верхнем положении: они предательски тянулись вниз, а сновидения начинали проигрываться уже поверх зрительных образов.
Я не понимал, что написано в процедуре, не понимал, зачем мне её читать. Я даже толком не понимал, что вообще такое процедуры и для чего они нужны. Но главное — я не понимал, что же именно мне непонятно и что с этим делать.
Примерно так прошли следующие два года моей жизни. В полусонной кафкианской действительности я пытался выдумать развлечения. Интернет в банке работал примерно так как сейчас в Москве — вход на большинство ресурсов был ограничен. Да и мой экран был у всех на виду, а мне не хотелось давать повода для сплетен о моём бездельи — это сделало бы моё участие в подобных сплетнях о других нелегитимным.
В банке мне хорошо платили, а требований было не так много: нужно было соблюдать дресс-код и вовремя приходить на работу. Не такая высокая цена за комфортную жизнь: никто ведь мне не сказал, что при оплате взимают комиссию.
Прошло 11 лет и та работа давно позади. Двух лет в банке мне хватило, чтобы понять, что самый тяжкий труд — это ничего не делать. Но возможность скатиться в тот же паралич никуда девается.
Этот паралич я и называю унынием. И к нему меня привели мои страхи, моё неверие в себя самого, в свои силы. Я боялся лишиться «приличной работы в банке», потому что она давала мне репутацию преуспевшего человека среди знакомых. Я боялся лишиться возможности покупать одежду и технику и ходить по дорогим московским барам. А ещё я боялся лишиться гарантий, что завтрашний день обеспечен, ведь зарплата капает на карту.
Я боялся и в этом страхе поставил нечто внешнее — признание, комфорт и деньги — выше внутреннего, выше себя самого. И когда я сделал это, я-настоящий внутри себя отчаялся и впал в уныние.
Я помню как быстро разворачивал Эксель, когда начальник проходил за спиной. Помню, как поглядывал на часы в ожидании конца рабочего дня. Помню, как шёл за восьмидесятой кружкой казёного кофе, чтобы выпить её под двадцать пятую сигарету. Я помню, как айфон и ужин в ресторане казались достаточной платой за то, что жизнь проплывала мимо.
Помню свой рабочий день где-то 11 лет назад. Я работал в банке, недавно меня перевели из Отдела Документооборота в Отдел Операционного Контроля. Я был очень рад, хоть и не имел ни малейшего понятия о том, что же делают в Отделе Операционного Контроля. Это было неважно, потому что в нём точно не занимались сканированием, печатью и раскладыванием документов по папкам.
Если ты остался в Отделе Документооборота надолго, это плохо. Там оставались только «лохи», те, кого не замечали в других отделах. Участь таких людей была печальна: они были обречены в буквальном смысле слова перекладывать бумажки с места на место, даже не вникая, что в этих бумажках написано.
Поэтому мой переход в другой отдел был значимым для меня событием: уж раз меня заметили, значит я не последний лох, значит на какое-то светлое будущее я рассчитывать могу.
Помню свой первый день. Замрук Оля дала мне читать какую-то банковскую процедуру: я сел, открыл текст и переместился в лимб. Мои глаза скользили по буквам, но я не понимал ни слова. Все мои силы уходили на то, чтобы удерживать веки в верхнем положении: они предательски тянулись вниз, а сновидения начинали проигрываться уже поверх зрительных образов.
Я не понимал, что написано в процедуре, не понимал, зачем мне её читать. Я даже толком не понимал, что вообще такое процедуры и для чего они нужны. Но главное — я не понимал, что же именно мне непонятно и что с этим делать.
Примерно так прошли следующие два года моей жизни. В полусонной кафкианской действительности я пытался выдумать развлечения. Интернет в банке работал примерно так как сейчас в Москве — вход на большинство ресурсов был ограничен. Да и мой экран был у всех на виду, а мне не хотелось давать повода для сплетен о моём бездельи — это сделало бы моё участие в подобных сплетнях о других нелегитимным.
В банке мне хорошо платили, а требований было не так много: нужно было соблюдать дресс-код и вовремя приходить на работу. Не такая высокая цена за комфортную жизнь: никто ведь мне не сказал, что при оплате взимают комиссию.
Прошло 11 лет и та работа давно позади. Двух лет в банке мне хватило, чтобы понять, что самый тяжкий труд — это ничего не делать. Но возможность скатиться в тот же паралич никуда девается.
Этот паралич я и называю унынием. И к нему меня привели мои страхи, моё неверие в себя самого, в свои силы. Я боялся лишиться «приличной работы в банке», потому что она давала мне репутацию преуспевшего человека среди знакомых. Я боялся лишиться возможности покупать одежду и технику и ходить по дорогим московским барам. А ещё я боялся лишиться гарантий, что завтрашний день обеспечен, ведь зарплата капает на карту.
Я боялся и в этом страхе поставил нечто внешнее — признание, комфорт и деньги — выше внутреннего, выше себя самого. И когда я сделал это, я-настоящий внутри себя отчаялся и впал в уныние.
Я помню как быстро разворачивал Эксель, когда начальник проходил за спиной. Помню, как поглядывал на часы в ожидании конца рабочего дня. Помню, как шёл за восьмидесятой кружкой казёного кофе, чтобы выпить её под двадцать пятую сигарету. Я помню, как айфон и ужин в ресторане казались достаточной платой за то, что жизнь проплывала мимо.