ОБРАЗ БУДУЩЕГО КАК СЛОВАРЬ, ИЛИ КАК ДЕДЫ НЕ ДОЕЗЖАЮТ ДО NEVERLAND
Субботним вечером Соня Драпук заехала в «Роспиар» разгрести делишки на грядущую неделю. Офис стоял тёмный, как выключенный телевизор. И только под дверью Матвея Соломоновича лежала знакомая жёлтая полоса. Внутри пахло абрикосом и мужской важностью. Матвей и Иммануил Рофисов из Центра деконструкции дискурсов «Плацдарм» допивали вторую бутылку ракии и обсуждали что-то непонятно возвышенное.
- Ты кончишь как Вавилен Татарский, старичок, - говорил Матвей. - Помнишь, как там у Пелевина было? Вовчик Малой, криминальная крыша агентства, заказывает Татарскому русскую национальную идею. И формулирует все ровно: вот раньше были православие, самодержавие и народность, потом коммунизм, а в 90е - одни лишь бабки. Нужен символический вес для капитала и снятия унижения перед Западом. Татарский, не будь дурак, призывает аж дух Че Гевары, но получает туманную философскую проповедь с примесью грибного галлюциногена... Пустоту он получает, Иммануил. Порожняк мысли в красивой обертке.
- Так там же сплошные вау-импульсы, бодрийяровщина чистой воды, иное время, - Рофисов покачал рюмкой. - А сейчас противостояние с Западом уже почти открытое, ценности утверждены большим документом, задача пришла в «Плацдарм» от серьёзных людей со Старой площади. Всё сойдётся. Нужно только достаточно ракии на двоих. А не хватит - пошлём Соню за водкой.
- Ало, деды, - прокричала Соня из темноты коридора, и оба вздрогнули, - вы чего? Выдумывать вообще нечего. Всё уже написано, лежит в пыли и ждёт грамотной упаковки. Хольм ван Зайчик, Матвей Соломоныч. Вы мне сами его и подсунули на третьем курсе.
Матвей поставил рюмку.
- Два питерских китаеведа под одним псевдонимом, - продолжила Соня, садясь на подоконник. - Семь романов, двухтысячные. Суть истории помните? Александр Невский и хан Сартак - побратимы не по легенде, а по договору. Орда и Русь на равных создают общее культурное пространство: Ордо-Русь, потом просто Ордусь. И учредительный жест там не завоевание и не дань. Обмен дарами. Сартак, сын Батыя, дарит Ясу Чингизову, изданную русскими мастерами. Александр отвечает «Русской правдой», которую несколько лет делали монголы. Каждый народ подарил другому его же главный закон, изготовленный собственными руками. Это, драгоценные преждерожденные единочаятели, лучший креатив за восемь веков – его и надо брать за базу.
- Красиво, - сказал Рофисов. - Только это все фэнтези. Ты предлагаешь стране косплей.
- Я предлагаю стране понятийный словарь, - Соня погасила телефон. - Смотрите, где у вас в ценностях дырка. Многоконфессиональность. Вы её проговариваете как проблему безопасности: чтобы никто никого. А у Ван Зайчика над всеми верами стоит пустующий этаж - конфуцианство, учение о том, что человек должен людям. Бога оно не касается вообще, поэтому не конкурирует ни с православием, ни с исламом, ни с буддизмом. Ордусянин верует по-своему, а ведёт себя на службе по общей рамке, и противоречия там не больше, чем между верой и правилами дорожного движения. Седьмой день недели называется отчий: выходной общий, повод общий - семья и храм, а храмы разные. Никто ничего не сплавляет как у американцев. Просто все расходятся по своим зданиям в один и тот же день.
- Сонечка, - Матвей налил ей ракии, - а как же нацвопрос? У нас любой концепт умирает на первом же «а кто здесь главный».
- Поднебесная принадлежит всем – и это надпись на входе во дворец. Из неё следует жёсткая максима: попытка выторговать своему народу привилегию есть прямое покушение на основы государства. Не толерантность, а статья. И заметьте: страна поделена на улусы, у каждого своё наречие и своя главная вера - а рамка общая. Не губернии. Культурные миры под одним общим правом.
- А права человека? - вставил Рофисов, - Западные НКО тебя разложат на первом же круглом столе.
- Уже разложили, в романе. Один из героев спорит с французским профессором, он все сыплет: правосудие да права человека. А наш его спрашивает: оке, права для людей - а люди-то для чего? Предназначение какое? Ему отвечают: так каждый для себя, в этом и есть главное право. Так и расходятся, каждый при своём. Один думает - до чего в них укоренилось тоталитарное сознание. Другой - до чего они бездуховные. Вот готовая рамка и позиция, и она не оборонительная. Мы не отрицаем эти права, мы задаём вопрос уровнем выше.
- Экономика, - сказал Матвей. - Всё умирает об экономику.
- Справедливая Биржа в Ханбалыке. Само название – как программа: торг подлежит нравственной оценке. И при этом американские миллиардеры числятся давними партнёрами двора. Никакой автаркии. Просто у сделки есть этическая графа.
- А прогресс? Технологии? - Рофисов уже не иронизировал. - Технологический суверенитет у нас пока звучит как объяснительная за неудачу с йотофоном.
- Вот тут главное, - Соня спрыгнула с подоконника. - Ордусь не отвергает технику и не отстает. Она делает три вещи сразу: вещь берут, слово оставляют своё, производство заводят у себя. Самолёт - воздухолет, прилетает на воздухолетный вокзал. Автомобиль - цзипучэ. Компьютер - умная машина, лаковый короб с танцующими фениксами, своё производство в своей компьютерной столице. Понимаете? Заимствуют саму вещь. Иерархию престижа с вашим Бодрийяром не берут.
- То есть ты напоминаешь тут нам, что идентичность программируется языком?
- Я говорю, что импортозамещение товаров без импортозамещения словаря - это когда ты купил домен, а сайт остался чужой. Пока у нас «национальный мессенджер», «цифровая платформа» и «дорожная карта», мы описываем себя на чужом языке и удивляемся, что образ будущего получается не наш. Ван Зайчик придумал не страну. Он придумал, как страна называет вещи. Единочаятель, отчий день, минфа - проникший в смысл законов.
Ракия кончилась. За водкой никто не пошёл.
- Её надо в рабочую группу, - наконец, брякнул Матвей в потолок. - Обязательно. И не младшим падаваном, а с пайцзой.
Рофисов кивнул и поймал себя на неудобной мысли. «Деды», строящие образ будущего для молодых, проваливаются не потому, что в них кончилась жизнь. Энергии как раз навалом. У них кончился авантюризм мысли. Они слишком хорошо знают, где по дороге ямы, и потому предлагают маршрут, на котором ям нет, - но выходит маршрут вокруг клумбы. А молодым нужен замысел, который тащит: большой, увлекающий, желательно безумный. Дорога в Neverland.
Он посмотрел на Соню. Та уже строчила что-то в телефоне, шевеля губами… Может, так и получится построить свой национальный «неверленд» и придумать ему суверенное название?
Субботним вечером Соня Драпук заехала в «Роспиар» разгрести делишки на грядущую неделю. Офис стоял тёмный, как выключенный телевизор. И только под дверью Матвея Соломоновича лежала знакомая жёлтая полоса. Внутри пахло абрикосом и мужской важностью. Матвей и Иммануил Рофисов из Центра деконструкции дискурсов «Плацдарм» допивали вторую бутылку ракии и обсуждали что-то непонятно возвышенное.
- Ты кончишь как Вавилен Татарский, старичок, - говорил Матвей. - Помнишь, как там у Пелевина было? Вовчик Малой, криминальная крыша агентства, заказывает Татарскому русскую национальную идею. И формулирует все ровно: вот раньше были православие, самодержавие и народность, потом коммунизм, а в 90е - одни лишь бабки. Нужен символический вес для капитала и снятия унижения перед Западом. Татарский, не будь дурак, призывает аж дух Че Гевары, но получает туманную философскую проповедь с примесью грибного галлюциногена... Пустоту он получает, Иммануил. Порожняк мысли в красивой обертке.
- Так там же сплошные вау-импульсы, бодрийяровщина чистой воды, иное время, - Рофисов покачал рюмкой. - А сейчас противостояние с Западом уже почти открытое, ценности утверждены большим документом, задача пришла в «Плацдарм» от серьёзных людей со Старой площади. Всё сойдётся. Нужно только достаточно ракии на двоих. А не хватит - пошлём Соню за водкой.
- Ало, деды, - прокричала Соня из темноты коридора, и оба вздрогнули, - вы чего? Выдумывать вообще нечего. Всё уже написано, лежит в пыли и ждёт грамотной упаковки. Хольм ван Зайчик, Матвей Соломоныч. Вы мне сами его и подсунули на третьем курсе.
Матвей поставил рюмку.
- Два питерских китаеведа под одним псевдонимом, - продолжила Соня, садясь на подоконник. - Семь романов, двухтысячные. Суть истории помните? Александр Невский и хан Сартак - побратимы не по легенде, а по договору. Орда и Русь на равных создают общее культурное пространство: Ордо-Русь, потом просто Ордусь. И учредительный жест там не завоевание и не дань. Обмен дарами. Сартак, сын Батыя, дарит Ясу Чингизову, изданную русскими мастерами. Александр отвечает «Русской правдой», которую несколько лет делали монголы. Каждый народ подарил другому его же главный закон, изготовленный собственными руками. Это, драгоценные преждерожденные единочаятели, лучший креатив за восемь веков – его и надо брать за базу.
- Красиво, - сказал Рофисов. - Только это все фэнтези. Ты предлагаешь стране косплей.
- Я предлагаю стране понятийный словарь, - Соня погасила телефон. - Смотрите, где у вас в ценностях дырка. Многоконфессиональность. Вы её проговариваете как проблему безопасности: чтобы никто никого. А у Ван Зайчика над всеми верами стоит пустующий этаж - конфуцианство, учение о том, что человек должен людям. Бога оно не касается вообще, поэтому не конкурирует ни с православием, ни с исламом, ни с буддизмом. Ордусянин верует по-своему, а ведёт себя на службе по общей рамке, и противоречия там не больше, чем между верой и правилами дорожного движения. Седьмой день недели называется отчий: выходной общий, повод общий - семья и храм, а храмы разные. Никто ничего не сплавляет как у американцев. Просто все расходятся по своим зданиям в один и тот же день.
- Сонечка, - Матвей налил ей ракии, - а как же нацвопрос? У нас любой концепт умирает на первом же «а кто здесь главный».
- Поднебесная принадлежит всем – и это надпись на входе во дворец. Из неё следует жёсткая максима: попытка выторговать своему народу привилегию есть прямое покушение на основы государства. Не толерантность, а статья. И заметьте: страна поделена на улусы, у каждого своё наречие и своя главная вера - а рамка общая. Не губернии. Культурные миры под одним общим правом.
- А права человека? - вставил Рофисов, - Западные НКО тебя разложат на первом же круглом столе.
- Уже разложили, в романе. Один из героев спорит с французским профессором, он все сыплет: правосудие да права человека. А наш его спрашивает: оке, права для людей - а люди-то для чего? Предназначение какое? Ему отвечают: так каждый для себя, в этом и есть главное право. Так и расходятся, каждый при своём. Один думает - до чего в них укоренилось тоталитарное сознание. Другой - до чего они бездуховные. Вот готовая рамка и позиция, и она не оборонительная. Мы не отрицаем эти права, мы задаём вопрос уровнем выше.
- Экономика, - сказал Матвей. - Всё умирает об экономику.
- Справедливая Биржа в Ханбалыке. Само название – как программа: торг подлежит нравственной оценке. И при этом американские миллиардеры числятся давними партнёрами двора. Никакой автаркии. Просто у сделки есть этическая графа.
- А прогресс? Технологии? - Рофисов уже не иронизировал. - Технологический суверенитет у нас пока звучит как объяснительная за неудачу с йотофоном.
- Вот тут главное, - Соня спрыгнула с подоконника. - Ордусь не отвергает технику и не отстает. Она делает три вещи сразу: вещь берут, слово оставляют своё, производство заводят у себя. Самолёт - воздухолет, прилетает на воздухолетный вокзал. Автомобиль - цзипучэ. Компьютер - умная машина, лаковый короб с танцующими фениксами, своё производство в своей компьютерной столице. Понимаете? Заимствуют саму вещь. Иерархию престижа с вашим Бодрийяром не берут.
- То есть ты напоминаешь тут нам, что идентичность программируется языком?
- Я говорю, что импортозамещение товаров без импортозамещения словаря - это когда ты купил домен, а сайт остался чужой. Пока у нас «национальный мессенджер», «цифровая платформа» и «дорожная карта», мы описываем себя на чужом языке и удивляемся, что образ будущего получается не наш. Ван Зайчик придумал не страну. Он придумал, как страна называет вещи. Единочаятель, отчий день, минфа - проникший в смысл законов.
Ракия кончилась. За водкой никто не пошёл.
- Её надо в рабочую группу, - наконец, брякнул Матвей в потолок. - Обязательно. И не младшим падаваном, а с пайцзой.
Рофисов кивнул и поймал себя на неудобной мысли. «Деды», строящие образ будущего для молодых, проваливаются не потому, что в них кончилась жизнь. Энергии как раз навалом. У них кончился авантюризм мысли. Они слишком хорошо знают, где по дороге ямы, и потому предлагают маршрут, на котором ям нет, - но выходит маршрут вокруг клумбы. А молодым нужен замысел, который тащит: большой, увлекающий, желательно безумный. Дорога в Neverland.
Он посмотрел на Соню. Та уже строчила что-то в телефоне, шевеля губами… Может, так и получится построить свой национальный «неверленд» и придумать ему суверенное название?