Нумерация же выводит всё это на поверхность, неявно отказываясь от самой претензии на интуитивное схватывание в диапазоне глазомера, хотя полностью от него отказаться невозможно — любой текст так или иначе отсылает к нему, даже нумерованный договор, который никто, кроме специалиста, не читает. Нумерация прямо говорит о том, что длина текста может быть только числовой, количественной, что по ней можно просто последовательно пройти от и до, но ее бессмысленно и не нужно умещать в одну схватывающую/видящую «идею», выкроенную по мерке глазомера. Где есть нумерация, глаза не нужны, там нужно следить за руками, если именно руки являются механизмом пересчета пальцами, дигиталиями, данными «от природы». То есть нумерация претендует на расставание с архаичным схватыванием текста (всегда доводимым понятийным глазомером до вопроса «Что сказал-то?», или, как говорили герои Платона, «И чо?»), на переход к действительному измерению некоторой когитативной протяженности, которая уже не нуждается в интериорности ни глазомера, ни cogito, которое — тот же глазомер, первоначально отстраиваемый методом специфического ослепления, напоминающего применение атропина при близорукости. Собственно, логика схватывания-за-раз всегда требовала своего рода атропина (критики) или, точнее, апотропина, той или иной апотропеической практики, тогда как нумерация вводит идею бесконечного движения по протяженной мысленной материи — но она уже не имеет к нам никакого отношения. Автор попросту маниакально обособляется в своем собственном мысленном пространстве, которое в то же время не может быть исключительно интериорным (ведь от глазомера он уже отказался). Возможно, он мечется между нумерами намного быстрее любого читателя, но последний этого просто не в состоянии заметить.