Аналогия между рассказом и статьей указывает одновременно на различие: рассказ и роман традиционно оставались замкнутыми формами «из ниоткуда в никуда», то есть любому адресату от любого адресанта: в идеале любой рассказ и роман может прочитать каждый, безо всякой подготовки, и две этих формы определили максимально идеализированную публичность и коммуникативность литературы (которая в такой «сообщаемости» существовала далеко не всегда). Тогда как статьи и монографии возвращаются к более архаичным формам ограниченной, регламентированной, строго кодируемой сообщаемости. И если «невозможность дописать» выражается — по контрасту — в затяжной гонке с преследованием, ставшей для Кинга не только приемом, но и специфической формой fuite и срыва, то в академической «литературе», напротив, ограничение сообщаемости коррелирует с бесконечным продлеванием и автореференциальностью. Принципиальная незавершенность любой статьи как «исследования» (это всегда анонс следующей статьи и подготовка к монографии) выступает контрастным выражением сужающейся сообщаемости: крайне узкая «реальная» читаемость научных статей символически компенсируется тем, что каждая статья — это целый мир проекта, еще только намеченных и будущих статей, связей с источниками и коллегами, мир постоянно расширяющийся и тотальный. Т.о. с одной стороны есть режим замкнутой и завершенной сингулярности и максимальной сообщаемости/открытости, с другой — режим бесконечного продлевания и «задела» со все более регламентируемой и условной открытостью (вплоть до «статьи для двух специалистов в мире»).
В оппозиции рассказов и романов, статей и монографий была забыта, однако, форма «новеллы», нечто промежуточное, но на деле совсем другое, законченное, но не претендующее на тотальность романа/монографии. Аналог новеллы — эссе, которое из академического письма исчезло почти полностью. Здесь можно вспомнить стиль, в котором Деррида писал начиная с 70-х и даже раньше — то есть обычно это эссе на 2-3 листа, но никак не монографии или тем более статьи (у Деррида нет, по сути, ни одной монографии или трактата, чем он «выгодно» отличался от других авторов 60-70-х). Это, разумеется, не аналитическая модель «одна статья в журнале Mind», но и не литературная анонимная адресация, скорее выключение, выход из процесса «статья родила диссертацию, диссертация родила монографию, монография родила еще одну монографию» (эволюционная линия тут коротка). Когда-то рассказ и роман претендовали на максимальную непредвзятость вкуса и соответственно максимальную сообщаемость: каждый мог оценить рассказ и даже не обращать внимания на имя писателя (сегодня это, разумеется, не так, хотя некоторый след остается). Статья стремится не к такому производству единичного (и в конечном счете анонимного) объекта для максимальной сообщаемости, но к презентации собственных условий производства, демонстрирующих «вписанность» всего сообщаемого в статье в большее условие, в научную индустрию (то есть научная статья в идеале во многом аналогична годовому отчету коммерческой компании). Тогда как исчезновение эссе говорит о невозможности производить близкий к рассказу эффект средствами научной статьи/монографии, увязшей в логике самопрезентации «я занимаюсь этим — вместе с другими». Поэтому отличие статей и монографий сейчас в том, что они пишутся лишь в том режиме, в каком райтерс-блок невозможен. То есть сделка с дьяволом или крысой тут точно не понадобится.
В оппозиции рассказов и романов, статей и монографий была забыта, однако, форма «новеллы», нечто промежуточное, но на деле совсем другое, законченное, но не претендующее на тотальность романа/монографии. Аналог новеллы — эссе, которое из академического письма исчезло почти полностью. Здесь можно вспомнить стиль, в котором Деррида писал начиная с 70-х и даже раньше — то есть обычно это эссе на 2-3 листа, но никак не монографии или тем более статьи (у Деррида нет, по сути, ни одной монографии или трактата, чем он «выгодно» отличался от других авторов 60-70-х). Это, разумеется, не аналитическая модель «одна статья в журнале Mind», но и не литературная анонимная адресация, скорее выключение, выход из процесса «статья родила диссертацию, диссертация родила монографию, монография родила еще одну монографию» (эволюционная линия тут коротка). Когда-то рассказ и роман претендовали на максимальную непредвзятость вкуса и соответственно максимальную сообщаемость: каждый мог оценить рассказ и даже не обращать внимания на имя писателя (сегодня это, разумеется, не так, хотя некоторый след остается). Статья стремится не к такому производству единичного (и в конечном счете анонимного) объекта для максимальной сообщаемости, но к презентации собственных условий производства, демонстрирующих «вписанность» всего сообщаемого в статье в большее условие, в научную индустрию (то есть научная статья в идеале во многом аналогична годовому отчету коммерческой компании). Тогда как исчезновение эссе говорит о невозможности производить близкий к рассказу эффект средствами научной статьи/монографии, увязшей в логике самопрезентации «я занимаюсь этим — вместе с другими». Поэтому отличие статей и монографий сейчас в том, что они пишутся лишь в том режиме, в каком райтерс-блок невозможен. То есть сделка с дьяволом или крысой тут точно не понадобится.