— Возможно, лучшая экранизация «Одиссеи» была в советских мультфильмах.
— Да, например в «Маугли».
Уилсон, «пропесочившая» Нолана в лучших традициях советского школьного литературоведения (и образ Одиссея тут не раскрыт, и психологической глубины ему недостает, и на слезу не прошибает, а между Пенелопой и Мэттом Дэймоном — так вообще никакой химии), и занявшая, разумеется, позицию гейткипера («я бы постыдилась написать хотя бы строку этого сценария»), стратегически не обращает внимания на то, что a great book — на то она и великая, чтобы ее не читать, и не стоит обнадеживаться академическим аргументом о том, что Нолан снял залипуху, но лучше так, чем никак — всё сойдет для просвещения публики, особенно если «мой перевод теперь расхватывают как пирожки». «Большая книга» определяется, естественно, тем, что степень ее известности и трансляции не исчерпывается и даже не перекрывается с реальной аудиторией или тем более специалистами (а потому надеяться на сохранение отделений классики в связи с Ноланом тоже не очень логично). Скорее у такой книги должна быть аура безусловности, которая при реальном чтении часто развеивается, то есть канон — это не про чтение.
Тогда как апелляция к психологической глубине сама является способом наметить некоторый минимальный доступ к тексту, который, хотя он и воспроизводится в той или иной форме, остается глубоко архаичным и не поддается на самом деле «непосредственному» прочтению — отсюда и рождается требование читать в психологическом коде, который должен вроде обеспечить связность повествования независимо от того, насколько оно гетерогенно самой «психологии». Указывая на некоторые очевидные «нестыковки» в экранизации, Уилсон не доходит до логичного вопроса — а можно ли вообще в этом случае говорить об архитектоническо-арочной связности текста, возникшего, как она сама указывает, на языке, никогда не существовавшем в живом общении (то есть Гомер — не нейтив языка Гомера), в качестве композита разных фрагментов и включающего, как известно из гомероведения, как минимум два текста, накладывающихся друг на друга? Тогда претензия к Нолану — претензия не в ошибочной или поверхностной передаче оригинала, а скорее в его недостаточной модернизации, которая, очевидно, в его версии не дотягивает до модернизации, произведенной самой Уилсон, у которой герои Гомера наконец заговорили нормальным английским языком и получили поэтому (а не по какой-то другой причине) легко просматриваемую психологию, в пределах которой Одиссей как complicated man состоит, очевидно, в сложных отношениях с разными женщинами.
— Да, например в «Маугли».
Уилсон, «пропесочившая» Нолана в лучших традициях советского школьного литературоведения (и образ Одиссея тут не раскрыт, и психологической глубины ему недостает, и на слезу не прошибает, а между Пенелопой и Мэттом Дэймоном — так вообще никакой химии), и занявшая, разумеется, позицию гейткипера («я бы постыдилась написать хотя бы строку этого сценария»), стратегически не обращает внимания на то, что a great book — на то она и великая, чтобы ее не читать, и не стоит обнадеживаться академическим аргументом о том, что Нолан снял залипуху, но лучше так, чем никак — всё сойдет для просвещения публики, особенно если «мой перевод теперь расхватывают как пирожки». «Большая книга» определяется, естественно, тем, что степень ее известности и трансляции не исчерпывается и даже не перекрывается с реальной аудиторией или тем более специалистами (а потому надеяться на сохранение отделений классики в связи с Ноланом тоже не очень логично). Скорее у такой книги должна быть аура безусловности, которая при реальном чтении часто развеивается, то есть канон — это не про чтение.
Тогда как апелляция к психологической глубине сама является способом наметить некоторый минимальный доступ к тексту, который, хотя он и воспроизводится в той или иной форме, остается глубоко архаичным и не поддается на самом деле «непосредственному» прочтению — отсюда и рождается требование читать в психологическом коде, который должен вроде обеспечить связность повествования независимо от того, насколько оно гетерогенно самой «психологии». Указывая на некоторые очевидные «нестыковки» в экранизации, Уилсон не доходит до логичного вопроса — а можно ли вообще в этом случае говорить об архитектоническо-арочной связности текста, возникшего, как она сама указывает, на языке, никогда не существовавшем в живом общении (то есть Гомер — не нейтив языка Гомера), в качестве композита разных фрагментов и включающего, как известно из гомероведения, как минимум два текста, накладывающихся друг на друга? Тогда претензия к Нолану — претензия не в ошибочной или поверхностной передаче оригинала, а скорее в его недостаточной модернизации, которая, очевидно, в его версии не дотягивает до модернизации, произведенной самой Уилсон, у которой герои Гомера наконец заговорили нормальным английским языком и получили поэтому (а не по какой-то другой причине) легко просматриваемую психологию, в пределах которой Одиссей как complicated man состоит, очевидно, в сложных отношениях с разными женщинами.