Видимо, многострадальное слово «polytropos» надо перевести просто как «трепло», если предположить, что «трепать» — от «трепо», и, хотя, конечно, трепать — не совсем то же самое, что поворачивать и вращать, все же в трепании есть намек на тот момент, когда слишком сильное касание начинает (по)вы-ворачивать, так что любой термин может прирастать собственным тропом вплоть до полного истрепания.
Вообще же, греческие философы не любили рапсодов и гомероведов, то есть филологов (помимо того, что они не любили друг друга и политконсультантов, то есть софистов, но это неточно) по одной внешней, декларативной причине — клишированности и навязчивости эпоса в тогдашнюю эпоху, вызывающей, видимо, недоумение самим богатством языка, якобы отображающим чрезмерно богатую жизнь Одиссея, которую Платон и призывает окоротить — ну незачем человеку столько приключений на свою голову — так же, как и сократить избыточную синонимию любого понятия, например, священного в «Эвтрифроне». Но за этой декларативной причиной скрывается то, что дело не в предметности, не в приключениях, которые, наверно, и правда не могли уместиться в жизни одного героя бронзового века, а в самом языке — в том смысле, что платоновская логика разбора определений не учитывает того, что язык вообще-то дается en bloc, целиком, а не вырабатывается дефинитивно, а потому эпос можно представить не столько как следствие некоего предметного или перцептивного отношения — например, как отображение излишне богатого, как у сепируорфовских эскимосов, мира (только событий, а не снега) или же первозданности сверхострого восприятия, - сколько в качестве всего лишь «формата хранения», или оболочки для передачи языка en bloc — отсюда и практика устного запоминания. То есть запоминалась и передавалась не эпическая stroryline, а собственно словарь, под который был придуман не слишком гладкий сюжет, тогда как обычное удвоение нарратива — не что иное, как резервная копия. Человек увлекся приключениями, и, возможно, отправился в военные походы только для того, чтобы найти такой zip формат, Matroska для языка, иначе бы ему просто не на чем было инсталлироваться и некуда передаваться.
Вообще же, греческие философы не любили рапсодов и гомероведов, то есть филологов (помимо того, что они не любили друг друга и политконсультантов, то есть софистов, но это неточно) по одной внешней, декларативной причине — клишированности и навязчивости эпоса в тогдашнюю эпоху, вызывающей, видимо, недоумение самим богатством языка, якобы отображающим чрезмерно богатую жизнь Одиссея, которую Платон и призывает окоротить — ну незачем человеку столько приключений на свою голову — так же, как и сократить избыточную синонимию любого понятия, например, священного в «Эвтрифроне». Но за этой декларативной причиной скрывается то, что дело не в предметности, не в приключениях, которые, наверно, и правда не могли уместиться в жизни одного героя бронзового века, а в самом языке — в том смысле, что платоновская логика разбора определений не учитывает того, что язык вообще-то дается en bloc, целиком, а не вырабатывается дефинитивно, а потому эпос можно представить не столько как следствие некоего предметного или перцептивного отношения — например, как отображение излишне богатого, как у сепируорфовских эскимосов, мира (только событий, а не снега) или же первозданности сверхострого восприятия, - сколько в качестве всего лишь «формата хранения», или оболочки для передачи языка en bloc — отсюда и практика устного запоминания. То есть запоминалась и передавалась не эпическая stroryline, а собственно словарь, под который был придуман не слишком гладкий сюжет, тогда как обычное удвоение нарратива — не что иное, как резервная копия. Человек увлекся приключениями, и, возможно, отправился в военные походы только для того, чтобы найти такой zip формат, Matroska для языка, иначе бы ему просто не на чем было инсталлироваться и некуда передаваться.