Гарсиа—мир 1
Отличительным качеством трактата Гарсиа «Форма и объект», особенно его первой, формальной, части, является некоторая орфанность концептуализаций, которые не укладываются ни в стандартные генеалогии (практически полностью исключенные из текста и даже из «контекста открытия»), ни в обычные академические методологии, сводящиеся к двум вариантам — либо сложению имен и концепций (что получится, если сложить Бадью и Жижека — Бажек или Жидью?), либо вычитанию, то есть обнаружению концептуальных лакун в том или ином распределении позиций. Причем такая лакунарно-оппозиционная игра возникла не вчера и достаточно легко вычитывается даже в античных доксографиях, где доксографический стиль — не столько внешний и наносной интерфейс, сколько внутренняя концептуальная экономия. То есть диалектическое изложение при помощи оппозиций попросту удобней многих других, а потому на макроуровне можно, скажем, считать, что Платон — за идеи, а Аристотель — за вещи и против идей, хотя, если опуститься на микроуровень, все может оказаться запутаннее. У Гарсиа в этом смысле нет макроуровня, хотя вначале он и обозначает его в общих чертах как «эпоху объектов», но это скорее вводка-предлог, и в действительности трактат был написан задолго до сколько-нибудь публичного оформления ООО и близких проектов «возвращения к вещам» (а к чему ж еще?).
Одно из прямых следствий такого антидоксографического — и одновременно антидиалектического — подхода в этом антисубстанциалистком и анти-«становленческом» проекте состоит в формально простом, но неожиданном понимании «мира» как нулевой ценности, пустой выемки, остающейся, если вырезать вещь по контуру, — мира как рамки, на внешних границах которой очертания всех вещей становятся все менее различимыми, но эта их общность не дает им самим ровно ничего. Харман заметил, в ООО нет аналогичного концепта мира (но не понял, что с этим делать): у Гарсиа мир является формальным коррелятом вещи, но объективно и «объектно» существуют только объекты, одни в других, как матрешки, тогда как мир выступает категорией исключительно формальной онтологии (а потому не является существующим более и лучше остального, субстанцией, трансценденцией, горизонтом и т.п.). Если вещь в пределе — это неважно что, то мир — это просто неважно.
Нагромождение квалификаций «анти-» указывает на буквальное отсутствие лакуны: например, между субстанциалистским миром и миром становления/различия нет «промежуточной» позиции, то есть нет чего-то неучтенного, куда можно было бы вписаться. Соответственно, объект у Гарсиа существует только в цепочке нанизанных друг на друга промежутков без «собственного», автономного содержания, и отсутствие узнаваемой лакуны и есть в этом смысле лакуна, которая, однако, не может претендовать на статус нового основания, отправного пункта и т.д. Такая «система» вообще не носит истинно «системного» характера, поскольку в ней отсутствует момент строительной архитектоники, постановки-histemi одного на другое, в постепенно доводимом до конца и завершения целом. Субстанции не слишком отличаются от становлений/fluctus, поскольку они одинаково могут быть основаниями и резонами. В мире без субстанций и оснований сам мир не может остаться тем же «целым» миром, трансцендентальным горизонтом объединения опыта или же трасцензусом полноты и абсолютности.
Отличительным качеством трактата Гарсиа «Форма и объект», особенно его первой, формальной, части, является некоторая орфанность концептуализаций, которые не укладываются ни в стандартные генеалогии (практически полностью исключенные из текста и даже из «контекста открытия»), ни в обычные академические методологии, сводящиеся к двум вариантам — либо сложению имен и концепций (что получится, если сложить Бадью и Жижека — Бажек или Жидью?), либо вычитанию, то есть обнаружению концептуальных лакун в том или ином распределении позиций. Причем такая лакунарно-оппозиционная игра возникла не вчера и достаточно легко вычитывается даже в античных доксографиях, где доксографический стиль — не столько внешний и наносной интерфейс, сколько внутренняя концептуальная экономия. То есть диалектическое изложение при помощи оппозиций попросту удобней многих других, а потому на макроуровне можно, скажем, считать, что Платон — за идеи, а Аристотель — за вещи и против идей, хотя, если опуститься на микроуровень, все может оказаться запутаннее. У Гарсиа в этом смысле нет макроуровня, хотя вначале он и обозначает его в общих чертах как «эпоху объектов», но это скорее вводка-предлог, и в действительности трактат был написан задолго до сколько-нибудь публичного оформления ООО и близких проектов «возвращения к вещам» (а к чему ж еще?).
Одно из прямых следствий такого антидоксографического — и одновременно антидиалектического — подхода в этом антисубстанциалистком и анти-«становленческом» проекте состоит в формально простом, но неожиданном понимании «мира» как нулевой ценности, пустой выемки, остающейся, если вырезать вещь по контуру, — мира как рамки, на внешних границах которой очертания всех вещей становятся все менее различимыми, но эта их общность не дает им самим ровно ничего. Харман заметил, в ООО нет аналогичного концепта мира (но не понял, что с этим делать): у Гарсиа мир является формальным коррелятом вещи, но объективно и «объектно» существуют только объекты, одни в других, как матрешки, тогда как мир выступает категорией исключительно формальной онтологии (а потому не является существующим более и лучше остального, субстанцией, трансценденцией, горизонтом и т.п.). Если вещь в пределе — это неважно что, то мир — это просто неважно.
Нагромождение квалификаций «анти-» указывает на буквальное отсутствие лакуны: например, между субстанциалистским миром и миром становления/различия нет «промежуточной» позиции, то есть нет чего-то неучтенного, куда можно было бы вписаться. Соответственно, объект у Гарсиа существует только в цепочке нанизанных друг на друга промежутков без «собственного», автономного содержания, и отсутствие узнаваемой лакуны и есть в этом смысле лакуна, которая, однако, не может претендовать на статус нового основания, отправного пункта и т.д. Такая «система» вообще не носит истинно «системного» характера, поскольку в ней отсутствует момент строительной архитектоники, постановки-histemi одного на другое, в постепенно доводимом до конца и завершения целом. Субстанции не слишком отличаются от становлений/fluctus, поскольку они одинаково могут быть основаниями и резонами. В мире без субстанций и оснований сам мир не может остаться тем же «целым» миром, трансцендентальным горизонтом объединения опыта или же трасцензусом полноты и абсолютности.