Гарсиа—мир 2
Вообще, наличие субстанций всегда оставляло вопрос — если есть субстанция, зачем нужен еще и мир, если она по определению достаточно контекстно-независима, то есть «мир в себе». Поэтому мир обычно моделировался двумя параметрами или осями, x и y, — всеобщностью/исключением и степенью связности, коннективности. Много/мало vs. близко/далеко или быстро/медленно. Мир — это либо вообще всё, либо не совсем всё, либо практически ничего. В рамках классических онтотеологий квантификация имеет первостепенное значение, поскольку в конечном счете основание любой субстанции определяется ее окончательным подсчетом в пределах всего, то есть включением, а не исключением. Быть со всем — это быть совсем. От этой логики не вполне уходит даже Хайдеггер, предполагающий, что мир — не онтический агрегат, то есть а-грегат стадности, а открытость (для-пастуха), поскольку последняя является вариантом коннективности-близости, позволяющей устанавливать связь чего-то с чем-то в тех условиях, когда обычные онтические процедуры (например, уподобление эйдосу) перестали работать. Соответственно, после Хайдеггера мир задается коннективностью, более важной, чем простая квантификация — или, можно сказать, последняя стала не более, чем одной из версий коннективности, оторвавшись от своего чисто формального характера (недостаточно уметь считать, чтобы пересчитать все вещи до конца и совсем — о чем, впрочем, знал уже Кант).
То есть в первом случае в фокус концепта «мир» попадает множество того, что есть, по определению в единственном числе, доводимом до «целого» числа, в квантификации/объединении целого по частям, и сама «граница» мира под вопрос не ставится, поскольку вопрос лишь в том, что в эту границу попало, а что нет. Во втором, коннективном, мире ставится вопрос о скорости приближения, перехода от одного к другому как конечному условию образования любого мира, должного уместиться в том или ином транцендентальном «прогоне» (в техническом смысле run). Если такого прогона нет, то сущности останутся просто сущностями, безо всякого мира, будут догматически висеть в себе.
Симптоматичной подробностью такого концепта мира как функции связности оказывается превращение мира во внутреннюю среду, которая описывается через более или менее четкие логики обратной связи, виртуальной квазипричинности, трансверсальной машинности, судьбы и прочие способы представить рутины различных видов старой analogia entis в качестве трансцендентальных схем. То есть мир — это не внешнее, а, наоборот, внутреннее, которое связывается различными косвенными способами, тенью, не замечаемой самими «вещами», которая соединяет то, что невозможно соединить в рамках простого онтического — разрастающегося — внешнего. Можно предположить, что такие концептуализации сами совпали с периодом относительной политической и экономической интериоризации, превращением империалистической или даже колониальной открытости во внутренний рынок, который вдруг заметил необходимость дальнейшей интериоризации всего на свете, в том числе собственных экстерналий, а потому, например, Серр, а вслед за ним Латур, АНТ, Лавлок и другие представляют мир в качестве кибер-гомеостатической (пусть и слабой) системы, в которой дальняя коннективность неизменно превосходит ближнюю, и именно это обеспечивает само существование мира — мир стал местом, где нет места для мусора, миром полностью интериоризированным, куда нельзя ничего выбросить, поскольку выброшенное — буквально абъектное — возвращается рефлексивным бумерангом кибернетической обратной связи и бьет по лбу.
Вообще, наличие субстанций всегда оставляло вопрос — если есть субстанция, зачем нужен еще и мир, если она по определению достаточно контекстно-независима, то есть «мир в себе». Поэтому мир обычно моделировался двумя параметрами или осями, x и y, — всеобщностью/исключением и степенью связности, коннективности. Много/мало vs. близко/далеко или быстро/медленно. Мир — это либо вообще всё, либо не совсем всё, либо практически ничего. В рамках классических онтотеологий квантификация имеет первостепенное значение, поскольку в конечном счете основание любой субстанции определяется ее окончательным подсчетом в пределах всего, то есть включением, а не исключением. Быть со всем — это быть совсем. От этой логики не вполне уходит даже Хайдеггер, предполагающий, что мир — не онтический агрегат, то есть а-грегат стадности, а открытость (для-пастуха), поскольку последняя является вариантом коннективности-близости, позволяющей устанавливать связь чего-то с чем-то в тех условиях, когда обычные онтические процедуры (например, уподобление эйдосу) перестали работать. Соответственно, после Хайдеггера мир задается коннективностью, более важной, чем простая квантификация — или, можно сказать, последняя стала не более, чем одной из версий коннективности, оторвавшись от своего чисто формального характера (недостаточно уметь считать, чтобы пересчитать все вещи до конца и совсем — о чем, впрочем, знал уже Кант).
То есть в первом случае в фокус концепта «мир» попадает множество того, что есть, по определению в единственном числе, доводимом до «целого» числа, в квантификации/объединении целого по частям, и сама «граница» мира под вопрос не ставится, поскольку вопрос лишь в том, что в эту границу попало, а что нет. Во втором, коннективном, мире ставится вопрос о скорости приближения, перехода от одного к другому как конечному условию образования любого мира, должного уместиться в том или ином транцендентальном «прогоне» (в техническом смысле run). Если такого прогона нет, то сущности останутся просто сущностями, безо всякого мира, будут догматически висеть в себе.
Симптоматичной подробностью такого концепта мира как функции связности оказывается превращение мира во внутреннюю среду, которая описывается через более или менее четкие логики обратной связи, виртуальной квазипричинности, трансверсальной машинности, судьбы и прочие способы представить рутины различных видов старой analogia entis в качестве трансцендентальных схем. То есть мир — это не внешнее, а, наоборот, внутреннее, которое связывается различными косвенными способами, тенью, не замечаемой самими «вещами», которая соединяет то, что невозможно соединить в рамках простого онтического — разрастающегося — внешнего. Можно предположить, что такие концептуализации сами совпали с периодом относительной политической и экономической интериоризации, превращением империалистической или даже колониальной открытости во внутренний рынок, который вдруг заметил необходимость дальнейшей интериоризации всего на свете, в том числе собственных экстерналий, а потому, например, Серр, а вслед за ним Латур, АНТ, Лавлок и другие представляют мир в качестве кибер-гомеостатической (пусть и слабой) системы, в которой дальняя коннективность неизменно превосходит ближнюю, и именно это обеспечивает само существование мира — мир стал местом, где нет места для мусора, миром полностью интериоризированным, куда нельзя ничего выбросить, поскольку выброшенное — буквально абъектное — возвращается рефлексивным бумерангом кибернетической обратной связи и бьет по лбу.