Гарсиа—мир 3
Это порождает одно побочное следствие: если системный «мир» предполагал возможность постановки одного на другого как на основу-подставку, так что даже самое малое могло в субстанциальном мире играть роль основания, то мир-онтостат не нуждается в отдельных основаниях, поскольку его собственная основательность организуется распространением волнового поверхностного эффекта с одного края этого мира точно до другого, причем волна играет роль максимально быстрой связности, недоступной ни для одной субстанции в онтостатическом, экономическом и одновременно онтологическом мире. Современный мир до недавнего времени наследовал гомеостазу классических физиологов, то есть миру как самоподдержанию, вечному самообслуживанию, куда в общем-то «не нужно никого брать», вопрос о званых и избранных уже не стоит, поскольку из него все равно нельзя никого и ничего выбросить, и точно никуда не денешься. То есть в одном случае субстанции решают вопросы коннекции своими собственными силами, отсюда важность каждой из них по отдельности и всех вместе, поскольку мир является экклесией, собранием присутствующих, за которыми могут остаться не-призванные отсутствующие, и тогда в этом мире главная проблема — явка, тогда как в коннективном гипермире явка не важна, важен только волновой эффект на поверхности связывания, причем эта поверхность может сама проецироваться по-разному, но главное — волна может затухнуть, и тогда за напряженностью и сверхактивностью кибернетически-флуктуирующего мира проявится его деградировавший двойник — онтический мир обычных сущностей, которые уже не могут претендовать на то, чтобы собрать мир заново.
Тогда как у Гарсиа нет субстанций в смысле званых и избранных сущностей со свитами привходящих паразитарных шумов, но нет и миро-конститутивного волнового или генезисного эффекта, который бы пронизывал внутренний мир со скоростью, самим субстанциям недоступной. Граница вещи проводится объектным путем, в зависимости от того, в чем объект и как, что может породить некоторые теоретические проблемы, но мир перестает быть как большой стройплощадкой застройщика-демиурга, так и волновой флуктуацией сверхбыстрой связности, но оказывается стоп-машиной, всем, что не вещь, замирающим не «против» вещи, а как ее «негатив». Мир всегда сдвигается, но это такой сдвиг и такое расширение, при котором залипание одной вещи в мире как мухи в янтаре не меняет летевшей когда-то мухи, хотя теперь они в каком-то смысле «одно целое». То есть ситуация мира — это ситуация такой одинокой мухи, в общем-то очень даже интегрированной. Мир лишается «привилегированных» позиций именно потому, что сам перестает быть привилегией, приорностью, которой он был всегда, освобождаясь от своей внутренней и внешней динамики, выстраиваемой как движение к некоему аристо/космосу, миру лучшему самого себя, то есть миру сверхизбранного и сверхбыстрого/сверхсвязного. Но это и не «плоский» мир, в котором все еще угадывается общая демократическая «плоскость», как последний остаток платоновской страны-chora. В специфической антидиалектической логике «платы», играющей у Гарсиа ключевую роль (чтобы получить одно, нужно заплатить другим, но так, что онтологической спекулятивной прибыли получить нельзя) и имеющей характерные сходства с логикой деконструктивистской (хотя термин «деконструкция» в тексте «ФиО» ни разу не встречается), мир — это не возможность лучшего мира (то есть самого себя, или просто soi), а скорее невозможность «поиметь лучшее от обоих миров», какими бы они ни были, как, впрочем, и «поиметь худшее».
Это порождает одно побочное следствие: если системный «мир» предполагал возможность постановки одного на другого как на основу-подставку, так что даже самое малое могло в субстанциальном мире играть роль основания, то мир-онтостат не нуждается в отдельных основаниях, поскольку его собственная основательность организуется распространением волнового поверхностного эффекта с одного края этого мира точно до другого, причем волна играет роль максимально быстрой связности, недоступной ни для одной субстанции в онтостатическом, экономическом и одновременно онтологическом мире. Современный мир до недавнего времени наследовал гомеостазу классических физиологов, то есть миру как самоподдержанию, вечному самообслуживанию, куда в общем-то «не нужно никого брать», вопрос о званых и избранных уже не стоит, поскольку из него все равно нельзя никого и ничего выбросить, и точно никуда не денешься. То есть в одном случае субстанции решают вопросы коннекции своими собственными силами, отсюда важность каждой из них по отдельности и всех вместе, поскольку мир является экклесией, собранием присутствующих, за которыми могут остаться не-призванные отсутствующие, и тогда в этом мире главная проблема — явка, тогда как в коннективном гипермире явка не важна, важен только волновой эффект на поверхности связывания, причем эта поверхность может сама проецироваться по-разному, но главное — волна может затухнуть, и тогда за напряженностью и сверхактивностью кибернетически-флуктуирующего мира проявится его деградировавший двойник — онтический мир обычных сущностей, которые уже не могут претендовать на то, чтобы собрать мир заново.
Тогда как у Гарсиа нет субстанций в смысле званых и избранных сущностей со свитами привходящих паразитарных шумов, но нет и миро-конститутивного волнового или генезисного эффекта, который бы пронизывал внутренний мир со скоростью, самим субстанциям недоступной. Граница вещи проводится объектным путем, в зависимости от того, в чем объект и как, что может породить некоторые теоретические проблемы, но мир перестает быть как большой стройплощадкой застройщика-демиурга, так и волновой флуктуацией сверхбыстрой связности, но оказывается стоп-машиной, всем, что не вещь, замирающим не «против» вещи, а как ее «негатив». Мир всегда сдвигается, но это такой сдвиг и такое расширение, при котором залипание одной вещи в мире как мухи в янтаре не меняет летевшей когда-то мухи, хотя теперь они в каком-то смысле «одно целое». То есть ситуация мира — это ситуация такой одинокой мухи, в общем-то очень даже интегрированной. Мир лишается «привилегированных» позиций именно потому, что сам перестает быть привилегией, приорностью, которой он был всегда, освобождаясь от своей внутренней и внешней динамики, выстраиваемой как движение к некоему аристо/космосу, миру лучшему самого себя, то есть миру сверхизбранного и сверхбыстрого/сверхсвязного. Но это и не «плоский» мир, в котором все еще угадывается общая демократическая «плоскость», как последний остаток платоновской страны-chora. В специфической антидиалектической логике «платы», играющей у Гарсиа ключевую роль (чтобы получить одно, нужно заплатить другим, но так, что онтологической спекулятивной прибыли получить нельзя) и имеющей характерные сходства с логикой деконструктивистской (хотя термин «деконструкция» в тексте «ФиО» ни разу не встречается), мир — это не возможность лучшего мира (то есть самого себя, или просто soi), а скорее невозможность «поиметь лучшее от обоих миров», какими бы они ни были, как, впрочем, и «поиметь худшее».