Несколько слов про информационную войну
Война идёт за умы людей не менее ожесточённо, чем бои на земле. Обе стороны понимают, что каждый удар, каждая авария станут известны в течение часов. Скрыть каки-либо события физически невозможно, и борьба идет за то, чья версия событий закрепится в головах у большего числа людей.
Есть два подхода. Первый - скрыть все максимально. Второй - сказать правду. Но правильно сказать и правильно интерпретировать.
Я сторонник правды. Я считаю, что правда выгоднее молчания. Звучит парадоксально, ведь кажется, что если о проблеме не говорить, о ней меньше узнают, меньше будет паники, меньше поводов для критики. Молчать — вроде бы безопаснее, чем самому себе создавать негативную повестку. Но правда в итоге выгоднее — это факт, проверенный десятками кризисов.
Удар по НПЗ, авария на подстанции, перебои со светом — такое не спрячешь. Люди видят зарево в окне, стоят в очередях на заправках, сидят без электричества. И если официальные источники молчат, люди ищут ответы там, где их дают. А дают их обычно вражеские Telegram-каналы.
И вместе с фактами о событии человек получает и чужую интерпретацию: если молчат - значит боятся сказать правду. «раз скрывают — значит, там всё гораздо хуже чем кажется на первый взгляд», «раз замалчивают — значит, есть в чём виноватиться».
Молчание власти люди трактуют по-разному, но всегда не в её пользу: как признание вины, как растерянность и потерю контроля или как желание что-то скрыть. Но итог один: доверие падает быстрее, чем от самой плохой новости.
История подтверждала это многократно. В 1940-м немцы разбомбили Ковентри, и Черчилль не стал прятать разрушения — он первым вышел с этой новостью, но развернул её не как трагедию поражения, а как историю о стойкости города. Фашист Геббельс потом признавал: именно оперативность и открытость сделали британскую пропаганду сильнее немецкой, хотя ресурсов и цензуры у Рейха было в разы больше.
Израиль действует по тому же принципу: после любого болезненного инцидента официальный комментарий появляется в первые 30-90 минут — считают, что нельзя создавать вакуум информации, потому что его моментально займёт враг, и уже с нужными формулировками.
Обратный пример — Чернобыль. Несколько дней тишины после аварии обошлись власти дороже, чем сама катастрофа: доверие, потерянное тогда, СССР так и не восстановил до самого распада.
Если событие всё равно всплывёт, лучше говорить о ней первыми. Своя горькая правда всегда лучше, чем та же правда, пересказанная врагом в нужной ему интерпретации.
Часть 2 — про скорость реакции.
Олег Царёв. Telegram и Max.
Война идёт за умы людей не менее ожесточённо, чем бои на земле. Обе стороны понимают, что каждый удар, каждая авария станут известны в течение часов. Скрыть каки-либо события физически невозможно, и борьба идет за то, чья версия событий закрепится в головах у большего числа людей.
Есть два подхода. Первый - скрыть все максимально. Второй - сказать правду. Но правильно сказать и правильно интерпретировать.
Я сторонник правды. Я считаю, что правда выгоднее молчания. Звучит парадоксально, ведь кажется, что если о проблеме не говорить, о ней меньше узнают, меньше будет паники, меньше поводов для критики. Молчать — вроде бы безопаснее, чем самому себе создавать негативную повестку. Но правда в итоге выгоднее — это факт, проверенный десятками кризисов.
Удар по НПЗ, авария на подстанции, перебои со светом — такое не спрячешь. Люди видят зарево в окне, стоят в очередях на заправках, сидят без электричества. И если официальные источники молчат, люди ищут ответы там, где их дают. А дают их обычно вражеские Telegram-каналы.
И вместе с фактами о событии человек получает и чужую интерпретацию: если молчат - значит боятся сказать правду. «раз скрывают — значит, там всё гораздо хуже чем кажется на первый взгляд», «раз замалчивают — значит, есть в чём виноватиться».
Молчание власти люди трактуют по-разному, но всегда не в её пользу: как признание вины, как растерянность и потерю контроля или как желание что-то скрыть. Но итог один: доверие падает быстрее, чем от самой плохой новости.
История подтверждала это многократно. В 1940-м немцы разбомбили Ковентри, и Черчилль не стал прятать разрушения — он первым вышел с этой новостью, но развернул её не как трагедию поражения, а как историю о стойкости города. Фашист Геббельс потом признавал: именно оперативность и открытость сделали британскую пропаганду сильнее немецкой, хотя ресурсов и цензуры у Рейха было в разы больше.
Израиль действует по тому же принципу: после любого болезненного инцидента официальный комментарий появляется в первые 30-90 минут — считают, что нельзя создавать вакуум информации, потому что его моментально займёт враг, и уже с нужными формулировками.
Обратный пример — Чернобыль. Несколько дней тишины после аварии обошлись власти дороже, чем сама катастрофа: доверие, потерянное тогда, СССР так и не восстановил до самого распада.
Если событие всё равно всплывёт, лучше говорить о ней первыми. Своя горькая правда всегда лучше, чем та же правда, пересказанная врагом в нужной ему интерпретации.
Часть 2 — про скорость реакции.
Олег Царёв. Telegram и Max.