Белый свет… Он казался бесконечным. Эдмунд находился как будто… нигде. Он повертел головой. Ничего. Никаких ориентиров. Но краем уха услышал тоненький возмущенный голос:

— Ма-ам! Этот гремлин опять слизал все сливки! Я не буду есть вафли с его слюнями!

— Не называй брата гремлином! — крикнула мама в ответ.

Эдмунд сделал несколько шагов вперед, и белый свет понемногу рассеялся. Он улыбнулся, когда увидел большую, уютную гостиную, украшенную гирляндами из осенних листьев ко Дню благодарения. Над камином висел плакат, нарисованный в детстве… его рукой. А за столом, накрытым к завтраку, стояла его сестра.

Такие же черные, как у него, волнистые волосы. Она была ещё в пижаме. Поверх — фиолетовый пушистый кардиган, который его всегда ужасно раздражал.

Сестра с отвращением держала вафлю и смотрела на нее, как на дохлую крысу.

— Гремлин, — пробормотала она, отшвырнула вафлю и вдруг резко посмотрела на него.

Эдмунд от неожиданности сделал шаг назад, к белому свету, но позади него оказалась стена с обоями в цветочек. Он взглянул на свои руки — они стали маленькими, как у ребенка. Он посмотрел на себя — его тело тоже изменилось: он был собой, только лет десяти, в синей пижаме, со взлохмаченными волосами и выглядел совершенно нелепо.

— И вправду гремлин, — рассмеялся он детским смехом.