Ирония отмены концерта Канье Уэста (и его самого) в России — в том, что Канье человек более русский, чем те, кто его отменили.
В своей персональной истерии он то молится богу, то уходит в какой-то бомжатский, совершенно неподобающий статусу загул и скупает баллоны с веселящим газом у стоматолога-афериста, то пускается в шукшинский неуклюжий разврат с карикатурными голыми бимбо, как Егор Прокудин из «Калины красной», желая превратить светский раут в быдляцкое «бардальеро». Он готов взорвать мир в труху, лишь бы очутиться внутри праздника, почувствовать снизошедший блэсс — как воцерковлённый авторитет или замоскворецкий купец первой гильдии, который из храма мчится сквозь ночь в кабак к цыганам.
Канье воплощает идею русского хаоса в той форме, как её видят почвенники-патриоты, но помноженную на вечность — то грешит, то кается, то как Печорин или Паратов от скуки доводит бывшую жену и её хахалей, то погружается в дремучие теории заговора, то бредит сверхидеями (купить Землю) то вдруг решается стать европейским щёголем — и широким жестом превращает всех в пугала, навязав миру своё дурацкое представление о моде; то играет в фашиста, бьёт молотком по этой гнилой, промёрзлой мине двадцатого века. Канье — это русский дурачок с безлимитной кредиткой, алёша-почемучка, мамлеевский шатун и аскольдовский святозверь, который ломает мир как ребёнок игрушку, чтобы увидеть, — а есть ли у неё сердце.
Именно из-за этого — постоянного желания вывернуть наизнанку реальность и посмотреть, что будет — Канье так отзывается русской душе. В нём слишком много этой посконной и дикой метафизики, чтобы его рискнули выпустить на «Газпром-арену», которую до него истоптал Баста. За это — его удаль, раж, азарт (поехать в отменённую Россию как в закрытый ресторан, назло метрдотелю, и пусть хоть ментов вызывают), — Дугин и назвал Канье идеологически нашим в 2024 году, во время его приезда в Москву. И чем более Йе шизит, тем более он «наш» (или «их», кому как больше нравится). В нём кипит и колосится вся эта бердяевщина, розановщина, шестовщина.
Единственное, чего ему не хватает — истерического атаманского милитаризма и отправки исчерченных автографами FPV-дронов на ЛБС с Ираном, но из-за раздутого военного бюджета США это просто не нужно, «птицы» долетят сами. Поэтому, не беря реальный грех на душу, он сколько угодно может мнить себя суверенным варлордом культурного ЧВК на своём ранчо в Вайоминге и на подиумах Европы: рассекать на вездеходе Sherp (спроектированном в Питере и Киеве), гулять в бронежилете и балаклаве, муштровать потешные войска моделей на показах, обряжая их в серо-землистую форму и берцы.
Поэтому, в том числе, так нелегетимны претензии к Канье как олицетворению загнивающего Запада — как в личных диссах (который Хаски написал до «нацистского периода» Канье для «уточнения колониального статуса России», из-за чего к выходу трек и образ Канье оттуда изрядно подрастеряли свою актуальность), так и в чиновничьем коллективном брезговании. А ведь, с большой вероятностью, демонтаж LA и батальон «Сомали» на Беверли-Хиллс вдохновили бы Канье, а то и привели бы в религиозный экстаз.
Власть раздражает не то, что Канье зигует — а то, что он не может зиговать предсказуемо и как надо; то, что из Канье нельзя сделать арапа Петра Великого, нельзя раз и навсегда купить, как Депардье, Стивена Сигала или Джеффа Монсона; он обязательно тебя опозорит перед серьёзными людьми, и придётся его возвращать обратно на культурный рынок, где не делают рефанд даже после досудебки.
На чиновников Йе сработал как Ревизор: фантомный, инфернальный Хлестаков, вскрывший провинциальный страх, даже не ступив на питерский перрон. Городничие успели вспотеть, настрочить доносы и дела, выслужиться перед начальством, а заморский гость даже не собрал чемодан. Канье устроил Петербургу классическую русскую комедию без единого трека — и оставил всех застывшими в немой сцене: наедине с Бастой, круглыми счетами за несостоявшийся банкет — и звенящей тишиной медленно закрывающихся кулис.
И в этом — и есть грандиозность русского концерта русского Канье.
