Давайте обсудим отсебятины?
Свой доклад о переводчицах Вирджинии Вулф я завершила цитатой самой Вулф, где она сетует, что английским читателям недоступна русская классика из-за перевода:
У меня спросили о концовке цитаты — упоминании «необщего выражения», отсылающего к стихотворению Боратынского. Вопрос состоял из двух частей:
— Была ли эта отсылка у Вулф или, что более вероятно, переводчица Наталия Рейнгольд добавила цитату от себя?
— Если второе, то как я отношусь к таким добавлениям?
Я тогда ответила, что мне надо посмотреть оригинал, так как не исключаю, что Вулф могла и впрямь цитировать Боратынского, ведь она много читала русскую литературу, а ее тексты тем и интересны, что в них можно бесконечно копаться и, как археолог, обнаруживать разные культурные слои. Однако помню, что в переводе Ксении Атаровой намека на “необщее выражение” не было, там: “привычной манеры поведения, индивидуальных причуд характера”.
Уже после конференции посмотрела оригинал. У Вулф намека на Боратынского все же нет: “their manners, the idiosyncrasies of their characters”. Да, получается, у Рейнгольд это отсебятина.
Но при этом мне трудно однозначно ответить, как я ее воспринимаю.
С одной стороны, как говорил Мюнхгаузен в фильме Марка Захарова: “Когда меня режут, я терплю, но когда дополняют — становится нестерпимо!” Мне тоже кажется, что пропуск лучше добавления, особенно если мы приписываем писателю цитату, которую он не использовал, то есть не его выбор, не его оттенок мысли и, вполне возможно, не его знание. Если это добавление сделано для красного словца, то тут, конечно, стоило бы мужественно отказаться даже от такой прекрасной формулировки.
С другой стороны, невозможно оценивать выбор переводчицы по нескольким предложениям. Особенно в случае Вирджинии Вулф. Целокупность текста строится на внутренних смысловых связях, перекличках цитат, игре и т.д. и т.п. Вполне возможно, что добавленная в одном месте цитата замещает пропущенную цитату в другом, а выбор Боратынского служит локализации, чтобы в конечном итоге текст читался нами, русскоязычными читателями, так же, как и англичанами, чтобы нам была доступно его интеллектуальное качество без сотни примечаний. Если выбор строился на этом, то я его понимаю (хотя сама я за примечания и так называемую форенизацию). Но чтобы узнать ответ, нужно скрупулезно проанализировать весь перевод эссе “Русская точка зрения”, и тогда уже делать выводы.
А вы что думаете про отсебятины?
Свой доклад о переводчицах Вирджинии Вулф я завершила цитатой самой Вулф, где она сетует, что английским читателям недоступна русская классика из-за перевода:
о литературе целого народа мы рассуждаем голо, вне стиля. У нас нет ничего, кроме приблизительной грубой заготовки смысла, которую нам вручили после того, как каждое русское слово в предложении заменили английским, где-то слегка изменив значение, где-то поменяв интонацию, в чем-то утяжелив всю фразу, а в чем-то, наоборот, облегчив ее. После такой операции великие русские писатели напоминают жертвы не то землетрясения, не то железнодорожной катастрофы: мало того что они остались голышом, без клочка одежды, они лишились главного — оттенков речи, лица «необщего выражения».
У меня спросили о концовке цитаты — упоминании «необщего выражения», отсылающего к стихотворению Боратынского. Вопрос состоял из двух частей:
— Была ли эта отсылка у Вулф или, что более вероятно, переводчица Наталия Рейнгольд добавила цитату от себя?
— Если второе, то как я отношусь к таким добавлениям?
Я тогда ответила, что мне надо посмотреть оригинал, так как не исключаю, что Вулф могла и впрямь цитировать Боратынского, ведь она много читала русскую литературу, а ее тексты тем и интересны, что в них можно бесконечно копаться и, как археолог, обнаруживать разные культурные слои. Однако помню, что в переводе Ксении Атаровой намека на “необщее выражение” не было, там: “привычной манеры поведения, индивидуальных причуд характера”.
Уже после конференции посмотрела оригинал. У Вулф намека на Боратынского все же нет: “their manners, the idiosyncrasies of their characters”. Да, получается, у Рейнгольд это отсебятина.
Но при этом мне трудно однозначно ответить, как я ее воспринимаю.
С одной стороны, как говорил Мюнхгаузен в фильме Марка Захарова: “Когда меня режут, я терплю, но когда дополняют — становится нестерпимо!” Мне тоже кажется, что пропуск лучше добавления, особенно если мы приписываем писателю цитату, которую он не использовал, то есть не его выбор, не его оттенок мысли и, вполне возможно, не его знание. Если это добавление сделано для красного словца, то тут, конечно, стоило бы мужественно отказаться даже от такой прекрасной формулировки.
С другой стороны, невозможно оценивать выбор переводчицы по нескольким предложениям. Особенно в случае Вирджинии Вулф. Целокупность текста строится на внутренних смысловых связях, перекличках цитат, игре и т.д. и т.п. Вполне возможно, что добавленная в одном месте цитата замещает пропущенную цитату в другом, а выбор Боратынского служит локализации, чтобы в конечном итоге текст читался нами, русскоязычными читателями, так же, как и англичанами, чтобы нам была доступно его интеллектуальное качество без сотни примечаний. Если выбор строился на этом, то я его понимаю (хотя сама я за примечания и так называемую форенизацию). Но чтобы узнать ответ, нужно скрупулезно проанализировать весь перевод эссе “Русская точка зрения”, и тогда уже делать выводы.
А вы что думаете про отсебятины?