Она только пришла из института. Увидев её вдалеке в том самом пальто, в котором она гуляла со мной зимними вечерами, я долго думал, обнимать ли мне её или нет.
– Знаешь, сегодня на парах я спросила Мишу, каким он видит себя через пять лет. Он ответил – мёртвым.
Я посмеялся и пообещал запомнить этот ответ. На улице было морозно, мы выкурили по сигарете. Она жаловалась, что все вокруг стали такими сложными и унылыми, смеялась над моей рецензией на пьесу про молодое поколение. Я в шутку обижался.
– А какой ты себя видишь через пять лет?
– Не знаю.
В маленьком кафе сидела женщина с ребёнком, продавщица сетовала, что прилавок перенесли слева направо – неудобно перекладывать булочки. А она крутила в руках кружку с чаем и специально его растягивала, пока я игрался с пакетиком, как ослик Аи. Волны её волос были словно из рекламы какого-нибудь шампуня.
– Все, конечно, посмеялись над ответом Миши, но сразу замолчали, потому что вроде бы это шутка такая, но при этом в один миг все вспомнили об Этом. То, что мы живём, учимся, радуемся, а её нет с нами.
На вопрос «как дела?» я начал рассказывать про отца, который работает на заводе по переработке отходов, про больную и вечно стервозную мать. Про то, как мама поехала в центр города в секонд-хенд, и у неё случился приступ. Боль в руке была настолько невыносимой, что мама упала на холодный паркет. Какие-то ребята довезли её до больницы, врачи сделали обезболивающий укол. «Я, наверное, умерла бы, если не эти люди», – рассказывала мне мать.
Про маму вообще отдельный разговор. Она ходит с постоянными болями и шепчет себе под нос: «господи, господи». Но господь не приходит, а врач говорит: «от этого ещё никто не умирал, но никто и не вылечивался».
В кафе заходят мужики, берут каждый по пирожку. Я тихо заканчиваю рассказывать о своих делах, перебирая от волнения руками: «Да нормально всё короче». Она долго и жалобно смотрит на меня стеклянными глазами, а я не хочу к себе никакой жалости.
– Эти твои истории, вот эта олимпийка, свитер – весь этот мрачный быт, словно ты сам. – Она продолжает медленно пить свой чай, я не выдерживаю, отбираю стакан, допиваю жадными глотками: «Пойдём покурим, тут жарко».
В сквере я делаю пару её портретных снимков на плёнку на фоне старого пустого кинотеатра «Москва», обещаю скинуть, как проявлю. Оглядываю дома, удивляюсь, будто вижу их впервые, на самом деле не знаю, что сказать, разве что пару слов о погоде.
После встречи она рванула в другой город и в пять утра тупила в маке с подругами, а я в тот вечер танцевал под Жанну Агузарову, думал, увидеть бы её глаза сейчас, и уснул на диване в обнимку с собакой.
Кстати, плёнка вся засвечена.
– Знаешь, сегодня на парах я спросила Мишу, каким он видит себя через пять лет. Он ответил – мёртвым.
Я посмеялся и пообещал запомнить этот ответ. На улице было морозно, мы выкурили по сигарете. Она жаловалась, что все вокруг стали такими сложными и унылыми, смеялась над моей рецензией на пьесу про молодое поколение. Я в шутку обижался.
– А какой ты себя видишь через пять лет?
– Не знаю.
В маленьком кафе сидела женщина с ребёнком, продавщица сетовала, что прилавок перенесли слева направо – неудобно перекладывать булочки. А она крутила в руках кружку с чаем и специально его растягивала, пока я игрался с пакетиком, как ослик Аи. Волны её волос были словно из рекламы какого-нибудь шампуня.
– Все, конечно, посмеялись над ответом Миши, но сразу замолчали, потому что вроде бы это шутка такая, но при этом в один миг все вспомнили об Этом. То, что мы живём, учимся, радуемся, а её нет с нами.
На вопрос «как дела?» я начал рассказывать про отца, который работает на заводе по переработке отходов, про больную и вечно стервозную мать. Про то, как мама поехала в центр города в секонд-хенд, и у неё случился приступ. Боль в руке была настолько невыносимой, что мама упала на холодный паркет. Какие-то ребята довезли её до больницы, врачи сделали обезболивающий укол. «Я, наверное, умерла бы, если не эти люди», – рассказывала мне мать.
Про маму вообще отдельный разговор. Она ходит с постоянными болями и шепчет себе под нос: «господи, господи». Но господь не приходит, а врач говорит: «от этого ещё никто не умирал, но никто и не вылечивался».
В кафе заходят мужики, берут каждый по пирожку. Я тихо заканчиваю рассказывать о своих делах, перебирая от волнения руками: «Да нормально всё короче». Она долго и жалобно смотрит на меня стеклянными глазами, а я не хочу к себе никакой жалости.
– Эти твои истории, вот эта олимпийка, свитер – весь этот мрачный быт, словно ты сам. – Она продолжает медленно пить свой чай, я не выдерживаю, отбираю стакан, допиваю жадными глотками: «Пойдём покурим, тут жарко».
В сквере я делаю пару её портретных снимков на плёнку на фоне старого пустого кинотеатра «Москва», обещаю скинуть, как проявлю. Оглядываю дома, удивляюсь, будто вижу их впервые, на самом деле не знаю, что сказать, разве что пару слов о погоде.
После встречи она рванула в другой город и в пять утра тупила в маке с подругами, а я в тот вечер танцевал под Жанну Агузарову, думал, увидеть бы её глаза сейчас, и уснул на диване в обнимку с собакой.
Кстати, плёнка вся засвечена.