Стоит Кремлю насупиться — и рынок начинает морщиться
Есть в большой политике занятный жанр: словесная увертюра к неизбежному. Иногда кажется, что российская вертикаль власти устроена по принципу сейсмографа, настроенного исключительно на киевские частоты.
Для этого не нужны даже дроны. Достаточно легкого движения губ.
Вот вам свежий этюд. 1 сентября украинская сторона выдает порцию словесного конструктива: мол, российское небо становится опасным аттракционом для гражданских бортов, того и гляди прикроют из-за обилия летающих объектов неустановленного происхождения.
Реакция машины не заставляет себя ждать.
Росавиация тут же встает в позу принципиального юриста, напоминая про ничтожность бумажек из Киева.
Путин говорит о «заявке на государственный терроризм».
Минтранс с удивительной стоической невозмутимостью предлагает россиянам морально готовиться к вечным задержкам.
«Аэрофлот» тихо теряет те самые четыре с половиной процента, как будто извиняясь перед акционерами за лишний шум в эфире.
В Шереметьево и Домодедово традиционный коллапс обретает новые смысловые оттенки.
Формально — не изменилось ничего. Воздух остался прежним, документы Росавиации — тоже. Но экономика почему-то реагирует не на параграфы, а на сквозняки.
Рынок вообще циник похуже любого политолога
Российские чиновники могут сколько угодно спорить с украинскими юристами о подсудности и правомочности. Пассажиру в кресле экономкласса глубоко плевать на чистоту юриспруденции, если его рейс уже шестой час маринуют на запасном аэродроме в Самаре.
Авиация живет не правом, а страховкой.
Если андеррайтеры в Лондоне или где-нибудь в Дубае решают, что российское небо начинает попахивать форс-мажором, премия за риск взлетает мгновенно.
Если перевозчик видит, что слоты летят к чертям из-за внезапных закрытий воздушного пространства, он пересчитывает экономику рейса.
Никаких громких запретов не нужно. Достаточно сделать логистику чуть более нервной, чуть более дорогой — и система начинает скрипеть на поворотах.
И здесь впору вспомнить про «Шереметьево»
Момент выбран с невероятным эстетическим цинизмом. Государство как раз собралось сбыть с рук почти треть акций главного воздушного хаба страны.
Представьте себе диалог с потенциальным инвестором.
— У вас тут отличный пассажиропоток, но что с рисками?
— Ну, Минтранс просил привыкнуть к перебоям на ближайшие годы, а так всё стабильно.
Инвестор, конечно, человек привычный, но калькулятор у него в руках почему-то начинает дрожать. В какую графу баланса закладывать вероятность того, что очередной утренний рейс из Москвы в Владивосток сделат крюк длиной в три часа? Как оценить актив, стоимость которого зависит не от менеджмента, а от сводок Минобороны?
Москва привыкла мерить мир симметрией
Есть железное правило: на любой чих извне отвечать зеркально. Закрыли нам небо — закроем и вам.
Но в этот раз зеркало треснуло. Украинское небо для российских самолетов закрыто давно и прочно, отвечать просто нечем. Остается асимметрия — та самая, где экономику не разрушают ракетами, а методично изнуряют рублем и логистическими петлями.
Нефть, НПЗ, порты, склады, а теперь еще и крылья.
Эффект домино работает безотказно. Не обязательно сбивать каждый борт — достаточно создать атмосферу, в которой летать становится утомительно дорого. Китайские, турецкие и эмиратские перевозчики, конечно, не исчезнут в один день. Геополитика сильна, дружба народов стоит дорого. Но они тихо сократят частоты, поднимут тарифы и тихо переложат издержки на тех же пассажиров.
И вот мы имеем парадоксальную конструкцию.
Чтобы заставить российскую транспортную систему напрячься, Киеву не нужны супертехнологии. Достаточно вовремя озвучить очевидное. А дальше машина всё сделает сама: запутается в собственных заявлениях, испугает инвесторов, пересчитает билеты и предложит гражданам привыкнуть.
В конце концов, привычка к неудобствам — это скрепа, которая в России никогда не дорожает.
Есть в большой политике занятный жанр: словесная увертюра к неизбежному. Иногда кажется, что российская вертикаль власти устроена по принципу сейсмографа, настроенного исключительно на киевские частоты.
Для этого не нужны даже дроны. Достаточно легкого движения губ.
Вот вам свежий этюд. 1 сентября украинская сторона выдает порцию словесного конструктива: мол, российское небо становится опасным аттракционом для гражданских бортов, того и гляди прикроют из-за обилия летающих объектов неустановленного происхождения.
Реакция машины не заставляет себя ждать.
Росавиация тут же встает в позу принципиального юриста, напоминая про ничтожность бумажек из Киева.
Путин говорит о «заявке на государственный терроризм».
Минтранс с удивительной стоической невозмутимостью предлагает россиянам морально готовиться к вечным задержкам.
«Аэрофлот» тихо теряет те самые четыре с половиной процента, как будто извиняясь перед акционерами за лишний шум в эфире.
В Шереметьево и Домодедово традиционный коллапс обретает новые смысловые оттенки.
Формально — не изменилось ничего. Воздух остался прежним, документы Росавиации — тоже. Но экономика почему-то реагирует не на параграфы, а на сквозняки.
Рынок вообще циник похуже любого политолога
Российские чиновники могут сколько угодно спорить с украинскими юристами о подсудности и правомочности. Пассажиру в кресле экономкласса глубоко плевать на чистоту юриспруденции, если его рейс уже шестой час маринуют на запасном аэродроме в Самаре.
Авиация живет не правом, а страховкой.
Если андеррайтеры в Лондоне или где-нибудь в Дубае решают, что российское небо начинает попахивать форс-мажором, премия за риск взлетает мгновенно.
Если перевозчик видит, что слоты летят к чертям из-за внезапных закрытий воздушного пространства, он пересчитывает экономику рейса.
Никаких громких запретов не нужно. Достаточно сделать логистику чуть более нервной, чуть более дорогой — и система начинает скрипеть на поворотах.
И здесь впору вспомнить про «Шереметьево»
Момент выбран с невероятным эстетическим цинизмом. Государство как раз собралось сбыть с рук почти треть акций главного воздушного хаба страны.
Представьте себе диалог с потенциальным инвестором.
— У вас тут отличный пассажиропоток, но что с рисками?
— Ну, Минтранс просил привыкнуть к перебоям на ближайшие годы, а так всё стабильно.
Инвестор, конечно, человек привычный, но калькулятор у него в руках почему-то начинает дрожать. В какую графу баланса закладывать вероятность того, что очередной утренний рейс из Москвы в Владивосток сделат крюк длиной в три часа? Как оценить актив, стоимость которого зависит не от менеджмента, а от сводок Минобороны?
Москва привыкла мерить мир симметрией
Есть железное правило: на любой чих извне отвечать зеркально. Закрыли нам небо — закроем и вам.
Но в этот раз зеркало треснуло. Украинское небо для российских самолетов закрыто давно и прочно, отвечать просто нечем. Остается асимметрия — та самая, где экономику не разрушают ракетами, а методично изнуряют рублем и логистическими петлями.
Нефть, НПЗ, порты, склады, а теперь еще и крылья.
Эффект домино работает безотказно. Не обязательно сбивать каждый борт — достаточно создать атмосферу, в которой летать становится утомительно дорого. Китайские, турецкие и эмиратские перевозчики, конечно, не исчезнут в один день. Геополитика сильна, дружба народов стоит дорого. Но они тихо сократят частоты, поднимут тарифы и тихо переложат издержки на тех же пассажиров.
И вот мы имеем парадоксальную конструкцию.
Чтобы заставить российскую транспортную систему напрячься, Киеву не нужны супертехнологии. Достаточно вовремя озвучить очевидное. А дальше машина всё сделает сама: запутается в собственных заявлениях, испугает инвесторов, пересчитает билеты и предложит гражданам привыкнуть.
В конце концов, привычка к неудобствам — это скрепа, которая в России никогда не дорожает.