Сюжет с письмом Сокурова в адрес СПЧ одновременно несёт в себе признаки и профессиональной деформации, и банальной мании преследования.
Конечно, велико искушение предположить, что маститый режиссёр просто «на автомате», подсознательно привносит в события элемент драматургии, когда сообщает на весь мир, что ему якобы угрожает расправа за выступление на заседании СПЧ. Его комментарии о том, что письмо Фадееву — «не для обсуждения» однозначно принять на веру не получается. СПЧ — официальный орган, Фадеев должностное лицо, а если «не для обсуждения», можно было бы выбрать менее пафосный способ коммуникации, нежели эпистола. Позвонить, например. Поэтому, письмо следует расценивать именно как провокацию на придание ситуации публичного характера.
Но нельзя отмахиваться и от версии проявления элементарной мании преследования. Следует понимать, что режиссёр как минимум со времени обучения во ВГИКе, в 70-х годах прошлого века привык жить в ожидании каких-либо репрессий, которые всё никак не наступали. Документально зафиксировано, что при советской власти молодой режиссёр многократно высказывался, например, о том, что ему предназначено «место в лагере под Сыктывкаром». Но в Коми ему отправиться так и не удалось, гештальт закрыт не был. Вместо лагерей режиссёр прожил вполне комфортную жизнь в Петербурге рядом со столь ценимой им коллекцией Эрмитажа. И вот — новый поворот. В этом кейсе, скорее всего, ключевой для понимания характера угрозы играет мотивация, изложенная в письме: «друзья сказали об угрозе с Кавказа». То есть угроз как таковых не было в принципе. Просто неким «друзьям», судя по всему, показалось, что скандальчик вышел недостаточно большим и требует продолжения. Как следствие — Сокурова «накрутили», запугали свои же. Люди из его ближнего окружения подтолкнули режиссёра спровоцировать новый виток напряжения. Такие друзья — из категории тех, с какими, как говорится, и врагов не надо (впрочем, принято также говорить: скажи мне, кто твой друг и я скажу, кто ты). Но этих анонимных друзей Сокуров «в студию» почему-то не приглашает. Мэтр упрямо фокусируется на куда более лаконичной сценографии: «Двое в комнате. Я и Путин». Это выглядит не очень честно, но вполне объяснимо, если иметь в виду традиционно завышенную самооценку творческих личностей.
Конечно, велико искушение предположить, что маститый режиссёр просто «на автомате», подсознательно привносит в события элемент драматургии, когда сообщает на весь мир, что ему якобы угрожает расправа за выступление на заседании СПЧ. Его комментарии о том, что письмо Фадееву — «не для обсуждения» однозначно принять на веру не получается. СПЧ — официальный орган, Фадеев должностное лицо, а если «не для обсуждения», можно было бы выбрать менее пафосный способ коммуникации, нежели эпистола. Позвонить, например. Поэтому, письмо следует расценивать именно как провокацию на придание ситуации публичного характера.
Но нельзя отмахиваться и от версии проявления элементарной мании преследования. Следует понимать, что режиссёр как минимум со времени обучения во ВГИКе, в 70-х годах прошлого века привык жить в ожидании каких-либо репрессий, которые всё никак не наступали. Документально зафиксировано, что при советской власти молодой режиссёр многократно высказывался, например, о том, что ему предназначено «место в лагере под Сыктывкаром». Но в Коми ему отправиться так и не удалось, гештальт закрыт не был. Вместо лагерей режиссёр прожил вполне комфортную жизнь в Петербурге рядом со столь ценимой им коллекцией Эрмитажа. И вот — новый поворот. В этом кейсе, скорее всего, ключевой для понимания характера угрозы играет мотивация, изложенная в письме: «друзья сказали об угрозе с Кавказа». То есть угроз как таковых не было в принципе. Просто неким «друзьям», судя по всему, показалось, что скандальчик вышел недостаточно большим и требует продолжения. Как следствие — Сокурова «накрутили», запугали свои же. Люди из его ближнего окружения подтолкнули режиссёра спровоцировать новый виток напряжения. Такие друзья — из категории тех, с какими, как говорится, и врагов не надо (впрочем, принято также говорить: скажи мне, кто твой друг и я скажу, кто ты). Но этих анонимных друзей Сокуров «в студию» почему-то не приглашает. Мэтр упрямо фокусируется на куда более лаконичной сценографии: «Двое в комнате. Я и Путин». Это выглядит не очень честно, но вполне объяснимо, если иметь в виду традиционно завышенную самооценку творческих личностей.