Сергей Валерьевич тут у себя поднял тему «русскости» в дизайне не в привычном ныне контексте «кокошников и орнаментов», то есть внешних форм, отражающих локальную привязку, а в контексте этической, ценностной миссии «русского» в мире.
Как раз недавно (на втором модуле программы «Медиа-коммуникации» Мастерской новых медиа в Сенеже) разбирал похожую развилку в дискуссии Владимира Васильевича Стасова и Сергея Ивановича Танеева в 80-е годы XIX века.
Стасов упирал на то, что «русское» в искусстве должно быть буквально народным и цитированным по форме: если музыка, что с мотивами народных песен, если архитектура, то с иметацией деревянной резьбы, если живопись, то с отображением простого быта и пр. Для Стасова в этом плане ориентиром были Передвижники, Ропет и Гартман в архитектуре и Могучая кучка в музыке.
Танеев же говорил о том, что «русское» определяется не формой, а содержанием и при этом не требует буквального цитирования. Вместо программности и прямоты «стасовщины» он предлагал мелодичность и универсальность, вписанную в мировой контекст, но с нашим «нотками русской души».
Образно говоря это противопоставление разных версий выражения «русскости» можно было бы описать через сравнение музыки Мусоргского (за которого топил Стасов) и музыки Чайковского (за которого ратовал Танеев).
Танеевский подход в прочтении «русскости» развивал потом Дягилев со своими «Русскими сезонами» и кружок вокруг журнала «Мир искусства».
А концепция Стасова хоть и упёрлась в революцию и Авангард, но затем нашла своё развитие уже в соцреализме.
Как раз недавно (на втором модуле программы «Медиа-коммуникации» Мастерской новых медиа в Сенеже) разбирал похожую развилку в дискуссии Владимира Васильевича Стасова и Сергея Ивановича Танеева в 80-е годы XIX века.
Стасов упирал на то, что «русское» в искусстве должно быть буквально народным и цитированным по форме: если музыка, что с мотивами народных песен, если архитектура, то с иметацией деревянной резьбы, если живопись, то с отображением простого быта и пр. Для Стасова в этом плане ориентиром были Передвижники, Ропет и Гартман в архитектуре и Могучая кучка в музыке.
Танеев же говорил о том, что «русское» определяется не формой, а содержанием и при этом не требует буквального цитирования. Вместо программности и прямоты «стасовщины» он предлагал мелодичность и универсальность, вписанную в мировой контекст, но с нашим «нотками русской души».
Образно говоря это противопоставление разных версий выражения «русскости» можно было бы описать через сравнение музыки Мусоргского (за которого топил Стасов) и музыки Чайковского (за которого ратовал Танеев).
Танеевский подход в прочтении «русскости» развивал потом Дягилев со своими «Русскими сезонами» и кружок вокруг журнала «Мир искусства».
А концепция Стасова хоть и упёрлась в революцию и Авангард, но затем нашла своё развитие уже в соцреализме.