Принимал в выходные гостей, редкое по меркам последних лет развлечение. Хотел было писать «с ковида никто не заглядывал», но пару случаев внезапно вспомнил и в бороду улыбнулся чему-то приятному только мне.
Люди ходить ко мне опасаются — кто нрава крутого страшится, кто расспросов бестактных, кто нравоучений душных, кто собак по случаю некормленых, а кому самогон билимбаевский памятен лишним.
Стол в этот раз накрывать не стал: что принесут, то и поедят, за чем три раза сбегают, тем и жажду утолят. Справедливость в моем имении для всех, и никто не уйдёт без вытащенной самолично карточки с предсказанием судьбы. Заполняю эти карточки всегда тщательно, пользуя словарь монгольских поговорок, про лук, стрелы и делёж добычи от набегов. Сам же я нацелен был на сплетни из жизни людей мне запомнившихся, чем и предполагал насытиться.
Сидел во главе стола, задумчиво жевал манжету и высказал внезапно и без обиняков о тщетности разного рода воспоминаний-повторений-проработок и прочей когнитивно-поведенческой терапии. Каждый раз кладу на дорожке к сельской уборной грабли, редкий из вас не потревожит дремлющее на ветвях черёмухи семейство поползней громким поминанием всуе черта, матери, женщин спонтанного поведения и низкой социальной ответственности. Ничему вас жизнь не учит, никакая терапия не правит.
Или вот мытый костями в этот момент за столом человек. Третий раз женится и совершенно удивительным чутьем выбирает себе спутницу ровно с теми же ненавистными ему девиациями, за которые с супружеского ложа были изгнаны предыдущие две. Разве что пропасть возрастная между возлюбленными становится все глубже.
Особенность нашего чулана с мыслящим веществом в том, что любые конструкции этого чертога создают неустойчивый внешний кокон мыльно-пузырной пленки, внутри которого все тот же бушующий огонь. Или штормовое море, ураганный ветер или землетрясение, смотря кому какая стихия ближе.
И кокон этот жив, покуда жив его сконструировавший разум. А стоит стражу ментальному уснуть, опьянеть или впасть в беспамятство каким-либо доступным для этого способом, плёнка исчезает и естество человеческое ужасает не готовый к нему мир. Как я вас сейчас.
Зачем потрясать устои время от времени, когда можно это делать ежесекундно? И может быть тогда мир выздоравливал бы куда быстрее, чем он делает это сейчас.
Я не про характерную сильно молодым особям «новую искренность» и не призываю всех прочих ходить по улицам голыми. Скорее про «от каждого по способностям, каждому по труду». Гости аллегории моей не поняли, и с этого момента и до конца вечеринки держали шапки свои в руках.
Голыми ходить неудобно, у нас на улице 9 месяцев холодно, и эстетически многие в одежде приятнее, чем без оной. Ну, и индустрия моды в общем-то тоже зачем-то была изобретена. И если в моде можно на свой страх и риск носить любое, то в поведенческих паттернах чужих мы усматриваем угрозу своим.
В большинстве случаев защитный кокон, сберегающий мир от нас, мы выстраиваем сами. Опираясь на наше собственное представление о добре и зле, на моральный кодекс строителя коммунизма, и на наше личное одобрение поведения товарищей Самохвалова или Родиона-Рудольфа. Мягкой силой печатного слова и экранного искусства. Которая умрет, по всей видимости, вместе с нами.
Те же, кто этот кокон выстраивают жестко-нормативно извне — родители, государство или общество — ещё более тщетны в своём стремлении укротить бунтарский дух. Тем более, что этот пузырь снаружи держат тысячи рук, а внутри всего лишь одна эмоция — страх. Победить которую тяжело, но можно.
Больше всего в русском языке синонимов у слова «ограничение». Легко назовёте с полста. И все эти слова — единственное, что отличает естественного меня-я, от проработанного я-общество.
И сел старик.
«Не все слова можно говорит вслух», — сказала мне дочь одного из гостей. «Погладь вон ту собачку, которая тебе улыбается, деточка», — ласково ответствовал ей я.
❎
Люди ходить ко мне опасаются — кто нрава крутого страшится, кто расспросов бестактных, кто нравоучений душных, кто собак по случаю некормленых, а кому самогон билимбаевский памятен лишним.
Стол в этот раз накрывать не стал: что принесут, то и поедят, за чем три раза сбегают, тем и жажду утолят. Справедливость в моем имении для всех, и никто не уйдёт без вытащенной самолично карточки с предсказанием судьбы. Заполняю эти карточки всегда тщательно, пользуя словарь монгольских поговорок, про лук, стрелы и делёж добычи от набегов. Сам же я нацелен был на сплетни из жизни людей мне запомнившихся, чем и предполагал насытиться.
Сидел во главе стола, задумчиво жевал манжету и высказал внезапно и без обиняков о тщетности разного рода воспоминаний-повторений-проработок и прочей когнитивно-поведенческой терапии. Каждый раз кладу на дорожке к сельской уборной грабли, редкий из вас не потревожит дремлющее на ветвях черёмухи семейство поползней громким поминанием всуе черта, матери, женщин спонтанного поведения и низкой социальной ответственности. Ничему вас жизнь не учит, никакая терапия не правит.
Или вот мытый костями в этот момент за столом человек. Третий раз женится и совершенно удивительным чутьем выбирает себе спутницу ровно с теми же ненавистными ему девиациями, за которые с супружеского ложа были изгнаны предыдущие две. Разве что пропасть возрастная между возлюбленными становится все глубже.
Особенность нашего чулана с мыслящим веществом в том, что любые конструкции этого чертога создают неустойчивый внешний кокон мыльно-пузырной пленки, внутри которого все тот же бушующий огонь. Или штормовое море, ураганный ветер или землетрясение, смотря кому какая стихия ближе.
И кокон этот жив, покуда жив его сконструировавший разум. А стоит стражу ментальному уснуть, опьянеть или впасть в беспамятство каким-либо доступным для этого способом, плёнка исчезает и естество человеческое ужасает не готовый к нему мир. Как я вас сейчас.
Зачем потрясать устои время от времени, когда можно это делать ежесекундно? И может быть тогда мир выздоравливал бы куда быстрее, чем он делает это сейчас.
Я не про характерную сильно молодым особям «новую искренность» и не призываю всех прочих ходить по улицам голыми. Скорее про «от каждого по способностям, каждому по труду». Гости аллегории моей не поняли, и с этого момента и до конца вечеринки держали шапки свои в руках.
Голыми ходить неудобно, у нас на улице 9 месяцев холодно, и эстетически многие в одежде приятнее, чем без оной. Ну, и индустрия моды в общем-то тоже зачем-то была изобретена. И если в моде можно на свой страх и риск носить любое, то в поведенческих паттернах чужих мы усматриваем угрозу своим.
В большинстве случаев защитный кокон, сберегающий мир от нас, мы выстраиваем сами. Опираясь на наше собственное представление о добре и зле, на моральный кодекс строителя коммунизма, и на наше личное одобрение поведения товарищей Самохвалова или Родиона-Рудольфа. Мягкой силой печатного слова и экранного искусства. Которая умрет, по всей видимости, вместе с нами.
Те же, кто этот кокон выстраивают жестко-нормативно извне — родители, государство или общество — ещё более тщетны в своём стремлении укротить бунтарский дух. Тем более, что этот пузырь снаружи держат тысячи рук, а внутри всего лишь одна эмоция — страх. Победить которую тяжело, но можно.
Больше всего в русском языке синонимов у слова «ограничение». Легко назовёте с полста. И все эти слова — единственное, что отличает естественного меня-я, от проработанного я-общество.
И сел старик.
«Не все слова можно говорит вслух», — сказала мне дочь одного из гостей. «Погладь вон ту собачку, которая тебе улыбается, деточка», — ласково ответствовал ей я.
❎