Такой вот не очень характерный для меня довольно старый текст из черновиков:
1
Горит слово на языке, горят щёки на ветру, горит мой день. Очищая шелуху всех речей, склёвывая требуху, стану ничей. Вот вся моя коллекция дней-ночей. Останки замка, где решались судьбы, останки неприступного замка стали загоном для скота: коров, коз, овец. Корова, кров, кровь. Я же собираю птичий щебет, рассыпанный по замковой площади. Теперь там деревья.
2
Наступило гражданское лето, все едут смотреть на конец света, где мальчик сидит у края пруда и бросает камушки в воду, но нет на воде кругов. Вечер уходит на север, ветер уходит на юг, а у них всегда воскресение, песни поют.
3
Не говори о кротовых норах, о смене пейзажей, о зелёных лучах на закате. Зевок разрывает твой рот, но кто это там поёт за окном автобуса, проезжающего мимо самого интересного в твоей жизни? Люди на дороге сменяют людей за прилавками, маятник Фуко качается от обычного ветра, земля уже давно стоит на одном месте, и яблоки в райском саду гниют на ветках. Я слышал, как кричал петух, но ты ещё не отрёкся три раза.
4
На складе вторсырья протекает жизнь твоя. Если сжёг черновики — будут новые стихи. Точка зрения и точка кипения совпадают. Это мёртвая точка, а мне нужна точка живая. Живая вода ручья. Не говори мне о рае мы его не знаем. Измазаны губы молчанием, и волны белого шума бьются у наших ног. И мы снова в мёртвой точке, у разбитого фургона. В точке невозврата, за которую не закрепиться, да и не надо. Ты увидишь себя со стороны обратной — то ли в крови, то ли в пасте томатной, то ли в кино снимался, то ли вышел из ада.
5
Я заполнил словами дом, сам сел в угол. В красном углу — иконы, в синем углу — каменная рыба, в чёрном углу – тень, а я – непонятно в каком. Так сидел я долго, пока ты не забыл меня. Тогда я ушёл. В городе возле мусорных баков я счищал с земли имена как шкурку со спелого апельсина: под ней — неясные фигуры, синяя глубина, заячьи следы и следы оленя, белый снег. Я очищал, я лущил эту землю, и она становилась все меньше, лишь оставалось неясным имя бака куда летели очистки.
6
Я был в городе, в церковной лавке, где продают маленькие вертепы, где в альпийском снегу заячьи следы и следы оленя ведут к тёплой пещере, где спит сладко младенец.
Но почему в моих снах красный снег, воробьи клюют хлеб, и вино течет по камням. Хлеб — Его тело, его клюют воробьи. Вино — Его кровь, растеклось по земле.
Волхвы идут по вселенскому льду. Заячьи следы и оленьи складываются в фигуры — сначала неясные, потом более чёткие. Лед потрескался — трещины, за которыми тьма, десяток иероглифов, определяющих судьбу столь же неясно, как пустая чёрная доска в следах формул. Но все рано – это табула раса. И я не позволю убить черепаху для твоих гаданий.
1
Горит слово на языке, горят щёки на ветру, горит мой день. Очищая шелуху всех речей, склёвывая требуху, стану ничей. Вот вся моя коллекция дней-ночей. Останки замка, где решались судьбы, останки неприступного замка стали загоном для скота: коров, коз, овец. Корова, кров, кровь. Я же собираю птичий щебет, рассыпанный по замковой площади. Теперь там деревья.
2
Наступило гражданское лето, все едут смотреть на конец света, где мальчик сидит у края пруда и бросает камушки в воду, но нет на воде кругов. Вечер уходит на север, ветер уходит на юг, а у них всегда воскресение, песни поют.
3
Не говори о кротовых норах, о смене пейзажей, о зелёных лучах на закате. Зевок разрывает твой рот, но кто это там поёт за окном автобуса, проезжающего мимо самого интересного в твоей жизни? Люди на дороге сменяют людей за прилавками, маятник Фуко качается от обычного ветра, земля уже давно стоит на одном месте, и яблоки в райском саду гниют на ветках. Я слышал, как кричал петух, но ты ещё не отрёкся три раза.
4
На складе вторсырья протекает жизнь твоя. Если сжёг черновики — будут новые стихи. Точка зрения и точка кипения совпадают. Это мёртвая точка, а мне нужна точка живая. Живая вода ручья. Не говори мне о рае мы его не знаем. Измазаны губы молчанием, и волны белого шума бьются у наших ног. И мы снова в мёртвой точке, у разбитого фургона. В точке невозврата, за которую не закрепиться, да и не надо. Ты увидишь себя со стороны обратной — то ли в крови, то ли в пасте томатной, то ли в кино снимался, то ли вышел из ада.
5
Я заполнил словами дом, сам сел в угол. В красном углу — иконы, в синем углу — каменная рыба, в чёрном углу – тень, а я – непонятно в каком. Так сидел я долго, пока ты не забыл меня. Тогда я ушёл. В городе возле мусорных баков я счищал с земли имена как шкурку со спелого апельсина: под ней — неясные фигуры, синяя глубина, заячьи следы и следы оленя, белый снег. Я очищал, я лущил эту землю, и она становилась все меньше, лишь оставалось неясным имя бака куда летели очистки.
6
Я был в городе, в церковной лавке, где продают маленькие вертепы, где в альпийском снегу заячьи следы и следы оленя ведут к тёплой пещере, где спит сладко младенец.
Но почему в моих снах красный снег, воробьи клюют хлеб, и вино течет по камням. Хлеб — Его тело, его клюют воробьи. Вино — Его кровь, растеклось по земле.
Волхвы идут по вселенскому льду. Заячьи следы и оленьи складываются в фигуры — сначала неясные, потом более чёткие. Лед потрескался — трещины, за которыми тьма, десяток иероглифов, определяющих судьбу столь же неясно, как пустая чёрная доска в следах формул. Но все рано – это табула раса. И я не позволю убить черепаху для твоих гаданий.