Dj Солнцева

Он просто сидел в тишине своей комнаты, позволяя себе быть неясным, уставшим и настоящим. И в этой неудобной, лишенной прикрас честности он нашел то самое глубокое облегчение, которое не мог дать ни один велнес-ретрит. Он просто продолжил жить, на этот раз без невидимого опроса об удовлетворенности.

Голос звучал так, будто этот парень прямо сейчас ведет переговоры об освобождении заложников в корпоративном чате.
Dj-й сел на край кровати и механически выполнил первый пункт своего трекера привычек: ледяная ванна. Холод обжег кожу, но вместо обещанного прилива энергии и ясности ума он почувствовал лишь знакомую, глухую пустоту в груди. Он вытерся полотенцем и открыл ноутбук.
Первым делом он проверил уведомления. В рабочем чате нужно было ответить на сообщение менеджера проекта. Dj-й набрал: «Привет! Отличная идея, давай обсудим». Потом стер. Набрал: «Привет. Интересный вариант, давай синхронизируемся позже». Снова стер. Он потратил четыре минуты, калибруя версию себя, которая выглядела бы «не слишком заинтересованно, но и не тревожно». Наконец, он отправил лаконичное «Ок, посмотрю», чувствуя, как внутри него что-то тихо щелкает.
Dj-й работал контент-стратегом. Его жизнь была идеальной иллюстрацией того, о чем он случайно услышал в подкасте: «рыночная личность». Его хобби (варка спешелти-кофе) стали контентом для его сторис. Его мнение о новых фильмах было тщательно выверенным позиционированием бренда. А его недавнее выгорание он, по иронии судьбы, описал в длинном посте как «начало новой эры исцеления», собрав сотни сочувствующих лайков и огоньков.
Но правда заключалась в том, что исцеления не было. Было лишь представление о восстановлении, которое заменило само восстановление. Он превратил свое истощение в категорию контента. В его нервной системе, казалось, поселились два отдельных арендатора: один безупречно играл роль успешного, осознанного профессионала, а другой просто хотел лечь на пол и смотреть в потолок.
В тот день у команды был обязательный ежеквартальный созвон в Zoom. На экране появилось двенадцать квадратных лиц. Коллеги по очереди делились «точками роста» и «возможностями, которые нам дарит этот вызов». Атмосфера была пропитана токсичным позитивом, скрепленным невидимым скотчем.
Когда очередь дошла до Dj-я, камера показала его идеально выставленное освещение и нейтральный фон. Он открыл рот, чтобы произнести заготовленную фразу о благодарности за опыт и синергии команды. Но вдруг он вспомнил фразу о жестоком реализме. О том, что огромное количество страданий исходит не из реальности, а из нашего сопротивления видеть ее честно.
Он сделал паузу. Тишина в эфире затянулась на три секунды. Это было пугающе.
— Знаете, — сказал Dj-й, и его голос прозвучал непривычно ровно, без натужного оптимизма, без попыток духовно sanitize ситуацию. — Я просто чертовски устал. И мне кажется, что мы все притворяемся, будто этот горящий дом можно починить с помощью правильного дыхания и дневника благодарности.
В чате повисла мертвая тишина. Никто не двигался. Dj-й почувствовал, как по спине пробежал холодок уязвимости. Он только что сломал четвертую стену. Он ожидал гнева, осуждения или немедленного отключения от звонка.
Но потом раздался тихий вздох. Это была Анна из отдела дизайна. Она сняла наушники и потерла переносицу.
— Да, — тихо сказала она. — Я тоже. Я просто хочу, чтобы это закончилось.
За ней последовал Марк, который обычно был самым громким апологетом «успешного успеха»:
— Честно говоря, я не спал нормально уже две недели. И этот чертов кофе мне уже не помогает.
Внезапно низкая бюджетная пьеса, в которой никто не знал сценария, дала трещину. Маски начали сползать. Это не был нигилизм, это не был призыв сдаться и ждать титров. Это было нечто странное и освобождающее: честное наблюдение за тем, что есть. Они перестали тратить энергию на поддержание фантазии о том, что все под контролем.
Dj-й не нашел в тот день волшебных ответов. Его арендная плата все еще росла, а мир за окном все еще казался абсурдным. Но когда он закрыл ноутбук, он впервые за долгое время не почувствовал необходимости сразу же придумать, как превратить этот момент в «урок» или «инсайт».

Люди не перестали верить в будущее из-за цинизма. Они просто устали притворяться, что оно гарантировано. Гарантий никогда не было. Была только жизнь, текучая и непредсказуемая, и выбор: либо бесконечно готовиться к шторму, либо научиться держать руль в руках прямо сейчас.
Dj-й больше не ждал, когда обои наклеят обратно. Он смотрел на стены. И впервые за долгое время они казались ему честными.

Dj-й проснулся от вибрации телефона. На экране горело уведомление: «Дедлайн через 2 часа. Правки вступают в силу после ревью». Он не помнил, в каком часовом поясе находится команда, не помнил, чей именно проект, и зачем вообще согласился на этот спринт. Просто кивнул, как делал это последние три года. Просто дотянуть до конца недели.
За окном шёл дождь, тот самый, бесконечный и ровный, который в городе уже не считался погодой, а воспринимался как фон. Dj-й встал, заварил кофе и поймал себя на мысли, что будущее перестало быть горизонтом. Оно превратилось в коридор с мерцающими лампами, по которому нужно просто идти, стараясь не споткнуться. Раньше он планировал. Строил схемы, покупал абонементы на годы вперёд, выбирал мебель, которая «переживёт ремонт». Теперь планы казались ритуалом, формальностью, которую он исполнял перед зеркалом, чтобы не пугать себя тишиной.
Обои отклеились. Он понял это во время видеозвонка, когда коллега, всегда безупречно одетый и невозмутимый, вдруг замолчал на вопрос о планах на отпуск. «Да просто до пятницы дотяну», — сказал тот, и Dj-й увидел, как за профессиональной маской на секунду мелькнуло то самое обнажение. Тревожное, тихое. Словно комната вдруг лишилась стен.
Dj-й работал в сфере, где всё было «текучим». Контракты на полгода, роли без названий, институты, обещавшие стабильность, но требующие постоянной адаптации. Он чувствовал, как под ногами уходит твёрдая почва. На текучем ничего не построишь, можно только лавировать. А лавирование отнимает всё.
Он надел «ложное Я» ещё до завтрака. Гладкая улыбка для чата, уверенные формулировки в отчётах, имитация вовлечённости. Настоящий Dj-й прятался где-то в глубине, там, где не было дедлайнов и где можно было просто смотреть на дождь. Но признать нестабильность вслух было нельзя. В этом мире уязвимость воспринималась как баг системы, а не как человеческое состояние. Поэтому все разыгрывали функциональность. Коллективная иллюзия благополучия стала новой реальностью, и никто не хотел быть тем, кто проткнёт её пальцем.
К вечеру нервная система Dj-я включила привычный механизм регуляции. Он лёг на диван и открыл ленту. Новости, аналитика, мнения, прогнозы. Всё срочное. Всё важное. Ничего настоящего. Скроллинг стал дыханием: вдох — облегчение, выдох — тревога, снова скроллинг, чтобы заглушить тревогу от скроллинга. Ловушка, замкнутая по подписке. Он знал это умом, но тело требовало цифрового анестетика. Альтернатива — сидеть в тишине с голыми стенами — казалась невыносимой.
Но в ту ночь что-то сломалось в цикле. Телефон выскользнул из рук и упал на ковёр. Экран погас. Dj-й не поднял его. Он встал, подошёл к столу, где лежал незаконченный деревянный ящик. Он начал строгать его ещё полгода назад, но забросил, когда работа потребовала «перезагрузки приоритетов». Теперь он взял наждачную бумагу и провёл ею по шероховатому краю. Звук был тихим, ритмичным, земным.
Он не думал о будущем. Он чувствовал дерево под пальцами. Чувствовал, как пыль оседает на подоконнике. Чувствовал, как дыхание выравнивается. Впервые за долгое время он не пытался управлять завтрашним днём. Он просто присутствовал в сегодняшнем.
Симона Вейль называла это вниманием. Dj-й называл это возвращением. Он понял, что будущее не исчезло. Оно просто было погребено под шумом ожиданий, под давлением глобальных траекторий, под бесконечным требованием быть «лучшей версией себя». Но смысл никогда не жил в тридцатилетних прогнозах. Он жил здесь. В разговоре, который не нужно записывать в календарь. В вещи, сделанной руками, которая не требует апдейта. В часе, когда не нужно никому ничего доказывать.
На следующий день Dj-й не стал строить план на год. Он сократил горизонт до вечера. Он ответил на одно важное сообщение, а остальные отложил. Он купил хлеб у соседа, а не заказал доставку. Он позволил себе не знать, что будет через пять лет. И обнаружил, что от этого стало легче.

Чтобы было ясно: я не поддерживаю хроническую позицию жертвы. Я действительно думаю, что некоторые люди сами себе худшие враги, и с определённой отдачей, помощью и личной ответственностью исцеление возможно. Но каждая ситуация уникальна. И поверх этого, некоторые обстоятельства в жизни просто неразрешимы. И это реальность.
Виктор Франкл утверждал бы, что даже в самых ужасных обстоятельствах остаётся возможность выбрать, как на них реагировать. Но мы не можем этого сделать, пока не готовы по-настоящему принять реальность, вместо того чтобы отмахиваться от неё или преуменьшать. А это невероятно сложно.
Пема Чодрон писала об этом, и её взгляд, думаю, стоит обдумать, потому что он почти полностью противоположен тому, что продаёт культура self-help. Её аргумент в том, что путь через трудности лежит не через позитивное мышление, а через умение оставаться присутствующим внутри дискомфорта, не убегая от него сразу. Звучит достаточно просто, но на деле это одно из самых сложных испытаний для человека. Здесь важно провести различие между принятием и покорностью/смирением. Принятие не означает сдачу. Это скорее перестать драться с реальностью кулаками достаточно долго, чтобы увидеть ситуацию яснее. И это, как ни парадоксально, оказывается куда полезнее самой драки.
Версия токсичного позитива говорит: «Не чувствуй плохо». Более честная версия говорит: «Чувствуй плохо, если чувствуешь. Прими это. Тебе не нужно разыгрывать свой выход из этого». И, возможно, одно из самых радикальных действий, которое человек может совершить прямо сейчас, — хотя бы иногда признаться кому-то, кто действительно вас знает, что всё действительно тяжело. Без смайлика в конце. Я понимаю, что это звучит просто, но на деле это довольно весомый акт.
У меня нет аккуратного, прибранного финала для этого разговора. Потому что обязательный аккуратный финал — это тоже спектакль. Ещё одна версия «Как дела? Нормально», сказанная с серьёзным лицом, скрывающим правду. Что я действительно думаю, так это то, что важно просто назвать вещь своими именами. Сказать: «Да, это тяжело. Неопределённость реальна. Истощение реально». И у этого всего спектакля «я в порядке» есть цена, которая не фигурирует ни в каких отчётах, но проявляется повсюду. И в этом есть странное облегчение — просто признать это. Не потому, что это обязательно что-то исправит, а потому, что энергия, которая уходит на притворство, — это энергия, которую можно потратить на то, что действительно важно для вас. Даже если это что-то маленькое: настоящий разговор или момент, когда вам не захотелось его документировать и выкладывать.
Алан Уоттс говорил, что мир не находится через устранение неопределённости. Мы не можем её устранить, как бы ни хотели. Мир становится возможным, когда вы перестаёте относиться к неопределённости как к чрезвычайной ситуации. Легче сказать, чем сделать. Я это понимаю. Но даже небольшое движение в этом направлении, даже если просто снимать маску на пять минут, меняет что-то, если делать это достаточно часто.
Я не думаю, что большинству людей сейчас хорошо. Я правда так не думаю. Но я также думаю, что почти все чувствуют то же самое. А значит, вы не одиноки в этом, как бы ни подсказывал спектакль.
Вот где я сейчас, по крайней мере, на данный момент. И, пожалуй, это всё, что у меня есть на сегодня

Кёртис прослеживал это до последних лет СССР, когда система стала настолько очевидно dysfunction, что все втайне знали: она не работает. Но никто не говорил об этом вслух, потому что механизм повседневной жизни требовал продолжения притворства. Начинает звучать знакомо? Все просто продолжали двигаться по инерции, разыгрывая друг для друга функционирующее общество, пока оно в конце концов не рухнуло. Что, возможно, кое-что говорит о долгосрочной жизнеспособности коллективного притворства как стратегии выживания.
И это работает не только на политическом или институциональном уровне, но и на личном. Когда ваша собственная жизнь становится слишком сложной или слишком неопределённой, чтобы смотреть на неё прямо, вы создаёте упрощённую версию себя, которая «вроде как в порядке». Вы разыгрываете эту версию достаточно долго, чтобы она начала казаться правдой. И все вокруг делают примерно то же самое. Фальшивое «нормально» постоянно отражается обратно к вам, делая ваше собственное притворство нормальным и необходимым. Это гипернормализация в человеческом масштабе. Никакой правительственный конспирологический сюжет. Просто миллионы людей, которые по вполне понятным причинам решают, что разыгранную версию себя поддерживать проще, чем реальную.
И конечно, теперь у нас есть соцсети, чтобы сделать этот процесс повсеместным. Но я думаю, что под всем этим спектаклем происходит нечто более конкретное. Люди притворяются, что у них всё хорошо, не только потому, что так диктуют социальные нормы. Многие делают это, потому что альтернатива — признать то, что слишком неудобно произносить вслух: никто толком не знает, что будет дальше, но все чувствуют, что что-то грядёт. Сама неопределённость стала своего рода хроническим состоянием.
Алан Уоттс писал об этом, и я постоянно возвращаюсь к нему, потому что он умел называть вещи, которые должны быть очевидными, но почему-то таковыми не являются. Уоттс говорил, что люди страдают, потому что ожидают от жизни гарантий, которых она никогда не давала. И требование психологической определённости в принципиально нестабильном существовании — вот где живёт большая часть страданий. Нас воспитывают в обществе, которое misleadingly убеждает нас, что существуют обещания стабильности и безопасности. Но это заблуждение. Я думаю об этом в контексте того, что происходит сейчас: уровень неопределённости, в котором люди существуют, безусловно необычен. Отчасти потому, что само осознание её стало необычным. И это не только личное: это происходит в экономике, политике, духовности, технологиях и так далее. Земля постоянно уходит из-под ног. И культурная реакция на это — упрямо удваивать иллюзию контроля: больше планирования, больше эгоцентричных желаний, в надежде, что масштабная ситуация станет хоть как-то управляемой. Понятно по-человечески, но в целом это не работает.
Нахожу что-то мрачно-комичное в том, когда у человека есть тщательно расчерченный план для каждого аспекта существования. Он находится в заблуждении, будто полностью контролирует всё в своей жизни, но всё равно не спит ночами, погружаясь в катастрофизацию, потому что глубоко внутри чувствует, что контроля нет. Это создаёт кризис. План может быть безупречным, но тревога остаётся равнодушной.
Думаю, притворство, что всё хорошо, отчасти происходит тогда, когда люди не находят способа честно об этом говорить. Поэтому они просто продолжают отвечать: «Нормально, спасибо», и надеются, что никто не заметит.
Здесь я хочу немного поспорить, потому что культурная реакция на всё это истощение и неопределённость в основном сводится к токсичному позитиву. Это «только хорошие вибрации», «всё происходит не просто так» и всё в таком духе. Это безжалостное сообщение о том, что ваши страдания — ваша собственная вина, потому что вы недостаточно «манифестировали» или «проработали травму». Я считаю это одной из самых бесцеремонно жестоких вещей, которые мы делаем друг другу как общество: брать людей, которые реально struggle с тяжёлыми обстоятельствами, неподконтрольными им, и предлагать, что проблема лишь в их настрое.

В последнее время в воздухе витает нечто, что я постоянно замечаю и не могу перестать об этом думать. Это как бы коллективное фоновое притворство, будто у всех всё в порядке. И я имею в виду не мелодраму, а повседневное, почти неосознанное состояние, которое стало настолько нормой, что его уже никто по-настоящему не регистрирует.
На днях я сидел в кофейне. Было середина утра, заведение было заполнено ровно настолько, чтобы казалось, будто мир всё ещё функционирует. Рядом со мной сидел парень, уткнувшись в телефон, кивал и с регулярными интервалами повторял «абсолютно» и «точно». Я заметил, что на его лице застыло выражение человека, который полностью отключился. Будто его тело явилось лично, а остальное отправило представителя. Довольно практично, если подумать. Передача присутствия на аутсорс.
Потом я начал оглядываться, будучи по натуре человеком вдумчивым и любопытным, и увидел, что у каждого в зале была та же версия того же отстранённого взгляда. В большей или меньшей степени, которую замечаешь, только если смотришь определённым образом. Но я также заметил, что этот взгляд мне знаком, потому что понял: я вижу его повсюду. В публичных пространствах или онлайн — неважно. Я также замечаю это в разговорах, которые начинаются нормально, но быстро выдыхаются и ни к чему не ведут. Это заставило меня особенно остро ощутить общую тревогу, которую можно уловить, если прислушаться. Она читается в языке тела: напряжение, будто все готовятся к чему-то, что не могут назвать.
Меня поразило ощущение, что сейчас почти все притворяются, что у них всё хорошо. Но если сказать это вслух, прозвучит как начало нервного срыва. Хотя я не считаю это притворство патологией. Мне кажется, это просто то, чего от людей постоянно требуют в наши дни. А кумулятивный вес этого мы просто не хотим признавать на общественном уровне. Это как тот самый слон в комнате.
Замечали, когда кто-то спрашивает: «Как дела?» Это уже даже не вопрос. Ответ вылетает изо рта раньше, чем вы успеваете его осмыслить. «Нормально, спасибо, а у тебя?» Это работает автоматически, как чихание. И дело не в том, что кто-то пытается быть нечестным. Это просто то, что мы теперь делаем при взаимодействии. Но интересно то, насколько далеко этот акт простирается за пределы типичного приветствия в коридоре.
Недавно друг рассказал мне о посте в LinkedIn, где человек описывал своё увольнение как «захватывающую новую главу, полную возможностей». Если только это не было сарказмом, автор прекрасно знал, что ситуация вовсе не захватывающая. И все это знали. Все, кто это читал, тоже понимали. Но все просто подыграли. Это всего один пример эмоционального труда. Эмоциональный труд — это непрерывная, в основном невидимая работа по управлению тем, как вы выглядите, чтобы другим не приходилось сталкиваться с тем, как вы себя чувствуете на самом деле. Он не проявляется как резкое истощение, на которое можно указать пальцем. Это то, что постепенно точит вас день за днём, как медленная смерть от тысячи мелких ран.
Что меня поражает, так это то, что мы живём в эпоху, когда общество одержимо осознанностью ментального здоровья и аутентичностью. И всё же происходит парадокс: реальный жизненный опыт большинства людей включает куда больше эмоционального спектакля, чем должно. Это то, с чем мы сейчас сталкиваемся как общество. Повсюду идёт массовое отрицание, и у этого явления есть название — гипернормализация (так же называется отличный документальный фильм Адама Кёртиса). Суть в том, что когда общество становится слишком сложным и слишком сломанным, чтобы починить его честно, те, кто им управляет, начинают конструировать упрощённую, фальшивую версию реальности. Институты, СМИ, политики и публика коллективно соглашаются вести себя так, будто эта фальшивая версия настоящая, потому что альтернатива — честное столкновение со сложностью — слишком дестабилизирующа.