Смотрю невероятно трогательное кино про Фила Коллинза, которое снято его сыном Ником. Папа и сынок сидят и разговаривают про карьеру в Genesis (понятное дело, период Calling All Stations как бы не существует), про игру на барабанах и про то, как Коллинз-младший стал частью великой группы, "уменьшив ее средний возраст".

Фил - полная развалина, он почти не может ходить, но самое страшное - он вообще не может играть. Те, кто видел записи с тура The Last Domino? - помнят, как он брался за перкуссию просто для того, чтобы хоть немного поучаствовать в общем музыкальном груве, и это - максимум, на что он способен, при фактически не работающей одной ноге. Но руки, как говорится, все помнят.

Они с Ником мило перебраниваются по поводу того, что папа вообще не объяснял иногда, как играть ("Просто запомни грув, они написали это, пока я был в отъезде" - это Фил про Foxtrot), но видно, как отец гордится сыном, и как сын восхищается отцом. Немощным, но таким великим.

И кадр, где Майк, Тони и Фил вдруг встают на сцене в такую знакомую позу - разрывает сердце на мелкие клочки. И то, как Коллинз вертит в руках палочки и аккуратно проходится по томам - и как потом Ник винит во всем эту чертову установку: "Как вообще при такой расстановке барабанов можно было играть?" - все это выстраивается в единое, мощное и невероятно нежное повествование о любви и музыке. Oh, think twice.

И седобородый старец Лиланд Скляр заявляет: "А я верю, что они позвонят и скажут - поехали в еще один тур".
И Фил никак не хочет ставить точку: "Может быть, однажды я смогу сыграть".

А ведь действительно - вдруг, Ну, однажды.
Ему это гораздо нужнее, чем нам, представляете?