Когда в 1892 г. будущий видный политик-кадет Владимир Оболенский приехал в Самарскую губернию устраивать столовые для голодающих, он с удивлением обнаружил, что местные крестьяне не считают местность, в которой живут, Россией:

— Вы из Рассеи?

Этот вопрос ставил меня в тупик. Как будто Самарская губерния не Россия.

— А у вас тут разве не Россия?

— По-нашему, здесь — сибирская сторона, а Рассея — за Волгой*.

Хотя экономическое освоение этих земель шло уже почти два столетия, в конце XIX в. оно еще было далеко от завершения. Даже сама Самарская губерния как административная единица появилась только в 1851 г. Для многих представителей образованного класса этот регион Поволжья все еще был далекой экзотической окраиной:

И действительно тут было все иначе, чем в знакомой мне средней и северной России. Бесконечные пространства волнистых степей, по которым можно было ехать 10—20 верст, не встретив ни одного жилья. Вереницы верблюдов, проектирующихся на горизонте в виде правильных цепочек с петельками и крючочками. Морозы в 30—35 градусов [по Реомюру - ЕБ], при которых путешествие в 100—200 верст не представляется экстравагантным.

Когда мы рассуждаем о земельном вопросе до 1917 г., следует держать в уме это разнообразие региональных условий. Для многих земледельческих губерний, особенно Центрального Черноземья (Тамбовской, Воронежской, Орловской и т.п.), проблемой было аграрное перенаселение, сочетавшееся с высоким уровнем земельного неравенства. Однако в Самарской губернии, а особенно в ее южных уездах - Новоузенском и Николаевском, где работал Оболенский, - эта проблема стояла куда менее остро. Средний крестьянский надел здесь превышал 20 десятин на двор против, например, 7-ми десятин в Орловской губернии. Почвы отличались естественным плодородием (хотя агрономы уже тогда писали об их истощении, вызванном неумеренной распашкой).

Николаевский уезд представлялся Оболенскому чем-то "средним между Россией и Америкой". Здесь не существовало традиционной крестьянской экономики выживания, основанной на избегании рисков, зато господствовала характерная для фронтира гонка за наживой. Аренда земли стоила копейки, и, как и в Америке, здесь тоже началась лихорадка, только не золотая, а пшеничная:

Огромные пространства целинных и залежных земель давали возможность земледельцам почти беспредельно расширять свои посевы, а плодородная почва в дождливые годы родила пшеницу в изобилии. Зато, если наступала засуха, то все выгорало, и семян не собирали. Эта неустойчивость урожаев с постоянной сменой урожайных и неурожайных годов придавала занятию земледелием характер азартной игры. Пшеничным азартом были заражены все: крестьяне, помещики, купцы, священники, врачи, учителя, акушерки.

Крупные и мелкие игроки ежегодно ставили ставки на урожай. Кому везло, кому нет. Одни богатели и превращались в несколько лет в крупных посевщиков сначала арендованных, а затем и собственных земель, другие из богачей в один год обращались в нищих и снова вступали в азартную игру, уменьшая ставку с тысячи пудов до десяти.

О том, чтобы "беспредельно расширять свои посевы", крестьяне многих губерний могли только мечтать. Однако изобилие земли само по себе не делало Самарскую губернию процветающей: чтобы вести хозяйство в таких условиях, вдобавок к земле требовались и специальные знания, и немалые инвестиции, и всего этого недоставало (это, конечно, относилось и к другим зонам, охваченным аграрным кризисом). После неурожая 1891 г. Самарская губерния, как и малоземельный черноземный Центр, оказалась охвачена голодом. Продовольственные кризисы случались здесь и позже (в 1901/2, 1906/7, 1911/2 гг.), хотя и в заметно меньшем масштабе.

* Полный текст здесь (отсканированный номер журнала). В 1940-х Оболенский написал полноценные мемуары о своей политической карьере, революции и Гражданской войне (простые и увлекательные, я бы рекомендовал к прочтению как взгляд "общественности" вместе с мемуарами Витте и Вл. Гурко - взглядом "государства").