Дмитрий ВОДЕННИКОВ
ПЯТНА НА ЛИЦЕ
«Никогда не знаешь, что придет завтра — следующее утро или следующая жизнь». Так говорят в Тибете — там, где горы подпирают азиатское небо. У нас, на Руси, попроще. «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Делать нечего. Меряем, отрезаем.
Вот, например, один эпизод из ненужного облака памяти.
Помню, много лет назад это было. В одном рабочем коридоре.
Пасмурный летний день. Июльская хмурь. Пол, затянутый старым линолеумом. Навстречу — Николай Д., сослуживец. Взвинчен до крайности. Но не так взвинчен, как заезженный конь, а как-то по-особому. Радостно, с хмельком, биологически.
— Представляешь? — говорит, с блеском в глазах. — Сын у меня объявился. Сын.
Ого.
Тут уж так получилось, что женщина ему целых тринадцать лет и девять месяцев ничего о ребенке не сообщала, а теперь вдруг проявилась. И, оказывается, действительно есть сын. И сослуживец мой, понятно, очень, этому факту радовался: накупил подарков, съездил к этой своей новой чужой семье в другой город, потом всё еще фотографии показывал (и то, правда, его, его сын — очень уж похож, особенно нос и подбородок, и поворот головы). А потом поостыл.
Всё приедается, всё становится рутиной, ко всему привыкаешь.
...Вспомнился исторический анекдот. Россия. Тридцатые. Эпоха великого перелома, железный шаг пролетариата в коридорах.
Гвардейский полковник Гвоздовский. Человек старой закалки, попавший в жернова исторической целесообразности. Следователь пишет, перо скрипит, бумага терпит: «...стоял на углу Невского и Садовой с адской машиной, приготовляясь к совершению террористического акта». Полковник подмахивает не глядя. А и то сказать — какая разница, за что умирать под расстрельной статьей? Одной анкетой больше, одной жизнью меньше. Дело скреплено печатью.
Но машина революционного правосудия — штука капризная, у нее своя канцелярская логика. Понадобилось инстанциям новое дело состряпать, перекроить географию заговора. Приходят к полковнику в камеру: — Перепиши, гражданин Гвоздовский. Поменяй адрес. Не Невский и Садовая, а другое место укажи, для пользы следствия.
Но увы. Человеческая психика, темная и упрямая, как мужичья вера, дает сбой. Заартачился полковник. Уперся, словно лошадь на переправе.
— Нет уж, — говорит, и в глазах стальное упрямство. — Извините. Я как-то привык с бомбой стоять именно на углу Невского и Садовой.
У каждого своя география ада.
И ко всему человек привыкает.
Хотя иногда — раз — и блеснет что-то в самом тупике пути. Дивное, нежное, что-то абсолютно беззаконное. И человек испугается, хоть и счастлив.
... Тоже давно это было. А вот имя помню: Лариса.
Надо было законченную работу («блины» пленки, уже запечатанные в фанерную коробку, с программой, только что записанной, радийной) носить на седьмой этаж, сдавать на «выпуск». Это сейчас всё в компьютере, в звуковом файле. А раньше всё было на пленке.
В общем, там, на седьмом этаже в кабинете на трех человек, она и сидела. Обыкновенная женщина, не первой молодости, и даже уже не второй. Занималась приемом программ, записывала данные в бумажный журнал (господи, как же давно это было).
И вот однажды переступаю порог — Лариса эта вся как не своя. Пьяная вишня. Но без вина. Оказалось — прорвало скучную жизни. Мужчина у нее появился, любовник. Да не просто любовник, а сверстник её собственного сына. Чуть ли не сопливый в прошлом его товарищ по двору.
И вот она, вся покрытая багровыми, горячими пятнами нервного перевозбуждения, выплескивает эту свою тайну, видимо, на всех нас — и на меня тоже. Смеется: — Я же старше его! Понимаешь? На целую жизнь старше!
А так как в тот момент в кабинете никого не было, спросила вдруг у меня: — Что же мне делать-то теперь?
— Прими как подарок, — сказал. —Пройдет короткое время, и всё кончится. А пока будь благодарна и ему, и судьбе.
Через два месяца я опять зашел в этот кабинет.
Лариса сидела на своем месте. Обычная, какая-то поблекшая и погасшая.
И никаких красных, бунтующих пятен на ее лице больше уже не горело.
#РЖ_Дмитрий_Воденников
#РЖ_Случаи
———
Илл.: Ханс Зебальд Бехам «Старуха и юноша». XVI в.
ПЯТНА НА ЛИЦЕ
«Никогда не знаешь, что придет завтра — следующее утро или следующая жизнь». Так говорят в Тибете — там, где горы подпирают азиатское небо. У нас, на Руси, попроще. «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Делать нечего. Меряем, отрезаем.
Вот, например, один эпизод из ненужного облака памяти.
Помню, много лет назад это было. В одном рабочем коридоре.
Пасмурный летний день. Июльская хмурь. Пол, затянутый старым линолеумом. Навстречу — Николай Д., сослуживец. Взвинчен до крайности. Но не так взвинчен, как заезженный конь, а как-то по-особому. Радостно, с хмельком, биологически.
— Представляешь? — говорит, с блеском в глазах. — Сын у меня объявился. Сын.
Ого.
Тут уж так получилось, что женщина ему целых тринадцать лет и девять месяцев ничего о ребенке не сообщала, а теперь вдруг проявилась. И, оказывается, действительно есть сын. И сослуживец мой, понятно, очень, этому факту радовался: накупил подарков, съездил к этой своей новой чужой семье в другой город, потом всё еще фотографии показывал (и то, правда, его, его сын — очень уж похож, особенно нос и подбородок, и поворот головы). А потом поостыл.
Всё приедается, всё становится рутиной, ко всему привыкаешь.
...Вспомнился исторический анекдот. Россия. Тридцатые. Эпоха великого перелома, железный шаг пролетариата в коридорах.
Гвардейский полковник Гвоздовский. Человек старой закалки, попавший в жернова исторической целесообразности. Следователь пишет, перо скрипит, бумага терпит: «...стоял на углу Невского и Садовой с адской машиной, приготовляясь к совершению террористического акта». Полковник подмахивает не глядя. А и то сказать — какая разница, за что умирать под расстрельной статьей? Одной анкетой больше, одной жизнью меньше. Дело скреплено печатью.
Но машина революционного правосудия — штука капризная, у нее своя канцелярская логика. Понадобилось инстанциям новое дело состряпать, перекроить географию заговора. Приходят к полковнику в камеру: — Перепиши, гражданин Гвоздовский. Поменяй адрес. Не Невский и Садовая, а другое место укажи, для пользы следствия.
Но увы. Человеческая психика, темная и упрямая, как мужичья вера, дает сбой. Заартачился полковник. Уперся, словно лошадь на переправе.
— Нет уж, — говорит, и в глазах стальное упрямство. — Извините. Я как-то привык с бомбой стоять именно на углу Невского и Садовой.
У каждого своя география ада.
И ко всему человек привыкает.
Хотя иногда — раз — и блеснет что-то в самом тупике пути. Дивное, нежное, что-то абсолютно беззаконное. И человек испугается, хоть и счастлив.
... Тоже давно это было. А вот имя помню: Лариса.
Надо было законченную работу («блины» пленки, уже запечатанные в фанерную коробку, с программой, только что записанной, радийной) носить на седьмой этаж, сдавать на «выпуск». Это сейчас всё в компьютере, в звуковом файле. А раньше всё было на пленке.
В общем, там, на седьмом этаже в кабинете на трех человек, она и сидела. Обыкновенная женщина, не первой молодости, и даже уже не второй. Занималась приемом программ, записывала данные в бумажный журнал (господи, как же давно это было).
И вот однажды переступаю порог — Лариса эта вся как не своя. Пьяная вишня. Но без вина. Оказалось — прорвало скучную жизни. Мужчина у нее появился, любовник. Да не просто любовник, а сверстник её собственного сына. Чуть ли не сопливый в прошлом его товарищ по двору.
И вот она, вся покрытая багровыми, горячими пятнами нервного перевозбуждения, выплескивает эту свою тайну, видимо, на всех нас — и на меня тоже. Смеется: — Я же старше его! Понимаешь? На целую жизнь старше!
А так как в тот момент в кабинете никого не было, спросила вдруг у меня: — Что же мне делать-то теперь?
— Прими как подарок, — сказал. —Пройдет короткое время, и всё кончится. А пока будь благодарна и ему, и судьбе.
Через два месяца я опять зашел в этот кабинет.
Лариса сидела на своем месте. Обычная, какая-то поблекшая и погасшая.
И никаких красных, бунтующих пятен на ее лице больше уже не горело.
#РЖ_Дмитрий_Воденников
#РЖ_Случаи
———
Илл.: Ханс Зебальд Бехам «Старуха и юноша». XVI в.