Дмитрий ВОДЕННИКОВ
МОНТЕ-КРИСТО НЕ ВЫЖИЛ
Я однажды подумал: удивительно, в сущности, и как-то обидно, что до сих пор ни один исследователь словесности не догадался поместить Остапа Бендера в ту хрестоматийную, слегка пыльную коллекцию неприкаянных душ, где уже более века томятся Онегин и Печорин, Чацкий, Базаров и даже зловеще-бледный Ставрогин.
Наша литература всегда была расточительна на трагических изгнанников — классических «лишних людей», задыхающихся в коконе своего времени. И тем не менее великого комбинатора — эту крупную, тропическую бабочку с ослепительными крыльями, по роковой ошибке залетевшую в серые, цементные сумерки советской эпохи и бьющуюся о глухое стекло коммунального быта, — в этот изящный преемственный ряд до сих пор почему-то не пригласили.
Но мы помним, как на румынской границе у этой бабочки пограничники отнимают золотую ее пыльцу: ордена, браслеты и слитки, вложенный миллион рублей. Вместе с блеском отнятого золота с Остапа слетает и сама магия его вольного полета. На заснеженном берегу остается лишь булавка, которая прикрепила эту бывшую бабочку к вечному СССР. И почему-то эту бабочку очень жаль.
«Не надо оваций. Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы».
Если набрать эту фразу в файле, автозамена предложит «граф Монте-Кристо не выжил». Тоже верно. Граф Монте-Кристо не выжил. Теперь у нас будет просто еще один жуликоватый управдом. Засушенная красота, убиенная бабочка. Классический лишний человек. Ведь бабочка не хотела строить Днепрогэс, бабочка хотела в Рио-де-Жанейро.
... Лишний человек, он же всегда трагически одинок. Без друзей, без любви. Вот и Остап: Киса Воробьянинов, Балаганов, Паниковский и Козлевич — это не соратники, а лишь временные попутчики. Мадам Грицацуева — это не возлюбленная. И если в финале «Золотого теленка» он остается пусть и абсолютно один, но хотя бы живой и здоровый, то в конце первой книги, в «Двенадцати стульях», его вообще полоснули бритвой по горлу.
Вся разница между Печориным и Бендером только в том, что там, где Печорин стреляется на дуэли, Бендер продает билеты в Провал, потому что власть не оставила ему другого пространства для маневра.
Когда-то моя приятельница рассказала мне про одну хрупкую семейную тень: жила у них в роду когда-то некая Варварушка. Маленькая, сухонькая женщина, которая в дореволюционном девичестве своем успела безропотно родить на свет десятерых детей и потом обреталась, как все.
И в сущности, не о чем здесь было бы рассказывать, если бы на закате дней в этой, казалось бы, заурядной душе вдруг не проснулась яростная, неодолимая тяга к перемене мест — зуд странствий, как у Остапа Бендера.
Однажды бабушка вдруг отложила свой засаленный фартук и объявила опешившему семейству, что отбывает на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Родня, разумеется, запричитала, но бабушка уехала: сперва на скрипучей телеге, а затем в громыхающем чреве поезда — прямиком в золотое марево Москвы.
Вернулась умиротворенной и тихой. Жизнь потекла прежним руслом, но ровно через год, новой весной, за вечерним чаем — а чай она пила самозабвенно, до семи чашек подряд, непременно вприкуску с хрустящими баранками, — бабушка Варвара опять обронила: «Не умру спокойно, пока не погляжу на обезьян в Сухумском заповеднике».
И снова крики невесток, телега, поезд, пересадки — и вот она уже в Сухуми. Вернулась, конечно.
Так она и жила отныне: угасала к осени, нянчила внуков долгими глухими зимами, но едва весна касалась земли, Варварушка опять просыпалась подобно зимовавшей в тепле бабочке и срывалась с места. Пригубив чаю на дорожку, под мерный стук баранок на шее, она летела в те далекие, вымечтанные за годы бесцветной жизни края.
Эта удивительная паломница, эта странная мятущаяся бабушка-бабочка, этот «лишний человек» в платке, на мгновение вдруг ожила однажды в чужом рассказе да так в моей памяти и осталась.
...Вот и мы с вами. Немного отдохнем, а потом напьёмся чая и опять побредем. От одной русской жизни — к другой.
#РЖ_Дмитрий_Воденников
#РЖ_Странствия
МОНТЕ-КРИСТО НЕ ВЫЖИЛ
Я однажды подумал: удивительно, в сущности, и как-то обидно, что до сих пор ни один исследователь словесности не догадался поместить Остапа Бендера в ту хрестоматийную, слегка пыльную коллекцию неприкаянных душ, где уже более века томятся Онегин и Печорин, Чацкий, Базаров и даже зловеще-бледный Ставрогин.
Наша литература всегда была расточительна на трагических изгнанников — классических «лишних людей», задыхающихся в коконе своего времени. И тем не менее великого комбинатора — эту крупную, тропическую бабочку с ослепительными крыльями, по роковой ошибке залетевшую в серые, цементные сумерки советской эпохи и бьющуюся о глухое стекло коммунального быта, — в этот изящный преемственный ряд до сих пор почему-то не пригласили.
Но мы помним, как на румынской границе у этой бабочки пограничники отнимают золотую ее пыльцу: ордена, браслеты и слитки, вложенный миллион рублей. Вместе с блеском отнятого золота с Остапа слетает и сама магия его вольного полета. На заснеженном берегу остается лишь булавка, которая прикрепила эту бывшую бабочку к вечному СССР. И почему-то эту бабочку очень жаль.
«Не надо оваций. Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы».
Если набрать эту фразу в файле, автозамена предложит «граф Монте-Кристо не выжил». Тоже верно. Граф Монте-Кристо не выжил. Теперь у нас будет просто еще один жуликоватый управдом. Засушенная красота, убиенная бабочка. Классический лишний человек. Ведь бабочка не хотела строить Днепрогэс, бабочка хотела в Рио-де-Жанейро.
... Лишний человек, он же всегда трагически одинок. Без друзей, без любви. Вот и Остап: Киса Воробьянинов, Балаганов, Паниковский и Козлевич — это не соратники, а лишь временные попутчики. Мадам Грицацуева — это не возлюбленная. И если в финале «Золотого теленка» он остается пусть и абсолютно один, но хотя бы живой и здоровый, то в конце первой книги, в «Двенадцати стульях», его вообще полоснули бритвой по горлу.
Вся разница между Печориным и Бендером только в том, что там, где Печорин стреляется на дуэли, Бендер продает билеты в Провал, потому что власть не оставила ему другого пространства для маневра.
Когда-то моя приятельница рассказала мне про одну хрупкую семейную тень: жила у них в роду когда-то некая Варварушка. Маленькая, сухонькая женщина, которая в дореволюционном девичестве своем успела безропотно родить на свет десятерых детей и потом обреталась, как все.
И в сущности, не о чем здесь было бы рассказывать, если бы на закате дней в этой, казалось бы, заурядной душе вдруг не проснулась яростная, неодолимая тяга к перемене мест — зуд странствий, как у Остапа Бендера.
Однажды бабушка вдруг отложила свой засаленный фартук и объявила опешившему семейству, что отбывает на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Родня, разумеется, запричитала, но бабушка уехала: сперва на скрипучей телеге, а затем в громыхающем чреве поезда — прямиком в золотое марево Москвы.
Вернулась умиротворенной и тихой. Жизнь потекла прежним руслом, но ровно через год, новой весной, за вечерним чаем — а чай она пила самозабвенно, до семи чашек подряд, непременно вприкуску с хрустящими баранками, — бабушка Варвара опять обронила: «Не умру спокойно, пока не погляжу на обезьян в Сухумском заповеднике».
И снова крики невесток, телега, поезд, пересадки — и вот она уже в Сухуми. Вернулась, конечно.
Так она и жила отныне: угасала к осени, нянчила внуков долгими глухими зимами, но едва весна касалась земли, Варварушка опять просыпалась подобно зимовавшей в тепле бабочке и срывалась с места. Пригубив чаю на дорожку, под мерный стук баранок на шее, она летела в те далекие, вымечтанные за годы бесцветной жизни края.
Эта удивительная паломница, эта странная мятущаяся бабушка-бабочка, этот «лишний человек» в платке, на мгновение вдруг ожила однажды в чужом рассказе да так в моей памяти и осталась.
...Вот и мы с вами. Немного отдохнем, а потом напьёмся чая и опять побредем. От одной русской жизни — к другой.
#РЖ_Дмитрий_Воденников
#РЖ_Странствия