Язвы от гвоздей и воскресение мертвых
В воскресении Христа самое для меня поразительное — это то, что Спаситель сохранил при Себе «язвы гвоздиные» — с ними явился ученикам, с ними вознесся на небо и с ними пребывает Его человеческая плоть в том сверхсущностном «месте», где пребывает Пресвятая Троица. В вечность возносится не просто творение, не просто плоть, а плоть со всеми отметинами и следами ее исторической земной жизни.
«Когда они говорили о сем, Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа. Но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотри́те; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги» (Лк. 24:36-40).
И шире, если идти от воскресения Христа к нашему воскресению (ведь Он для того и воскрес, чтобы быть Ему «первенцем из умерших» (1 Кор. 15:20), задать образец для всех последующих воскресений). Воскресение мертвых, победа над смертью, суд Божий — все это не предполагает устранения истории. Христос остается со Своими язвами от гвоздей, остается Сыном Марии, сводным братом Иакова, учителем Петра. Григорий остается сыном Григория и другом Василия, Марк остается учителем Геннадия. Господь «отрет всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:4) — прошло, но не исчезло. Это в некотором смысле мета-Пушкин: «И я грущу, и слезы лью, // Но строк печальных не смываю» — хотя слез тоже уже больше не будет, а строки все-таки останутся такими, какими были, печальными или радостными.
Очень хорошо об этом пишет св. Августин, который указывает на то, что для Бога, поскольку Он есть Истина, изменить прошлое — значит отречься от истины:
«Итак, положим, кто-то скажет: “Если Бог всемогущ, пусть сделает, чтобы бывшее сделалось не-бывшим”. Такой человек не понимает, что тем самым он говорит: “Если Он всемогущ, пусть сделает, чтобы истинное было ложным в том же отношении, в каком оно истинно”»[1].
Сравните это с концепцией апокатастасиса Оригена, у которой основной нерв в том и состоит, что история мира станет не-бывшей, что она сотрется в ничто и «конец будет возвращен к началу»[2]. В начале же вовсе «не было мира, но было нечто подобное тому, как мы представляем будущий всеобщий конец и цель, когда царство будет предано Богу и Отцу?»[3]. «Конец и совершение (consummatio) святых будет заключаться в невидимом и вечном состоянии их… Но если они имели такое же начало, какой предстоит им конец, то, без сомнения, от начала они находились в состоянии невидимом и вечном»[4]. Одна сплошная невидимая вечность, без мира, в которой конец неотличим от начала. Ни язв, ни имен, ни отцов, ни детей, ни любимых — ничего.
Собственно, поэтому так важна наша временная жизнь, что в вечность мы уходим именно такими, каким стали во времени. Бог так трепетно относится к реальности, что в воскресении увековечил ее, а не уничтожил. «Всю жестокую, милую жизнь, // Всю родную, странную землю» (Гумилев) — всю, вплоть до креста.
________
[1] Augustinus. Contra Faustum, XXVI 5 // PL. 42. Col. 481
[2] Origen. On First Principles, III 6.3. Oxf., 2017. Vol. 2. P. 444.
[3] Origen. On First Principles, II 3.1. Oxf., 2017. Vol. 1. P. 156.
[4] Origen. On First Principles, III 5.4. Oxf., 2017. Vol. 2. P. 430
В воскресении Христа самое для меня поразительное — это то, что Спаситель сохранил при Себе «язвы гвоздиные» — с ними явился ученикам, с ними вознесся на небо и с ними пребывает Его человеческая плоть в том сверхсущностном «месте», где пребывает Пресвятая Троица. В вечность возносится не просто творение, не просто плоть, а плоть со всеми отметинами и следами ее исторической земной жизни.
«Когда они говорили о сем, Сам Иисус стал посреди них и сказал им: мир вам. Они, смутившись и испугавшись, подумали, что видят духа. Но Он сказал им: что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотри́те; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги» (Лк. 24:36-40).
И шире, если идти от воскресения Христа к нашему воскресению (ведь Он для того и воскрес, чтобы быть Ему «первенцем из умерших» (1 Кор. 15:20), задать образец для всех последующих воскресений). Воскресение мертвых, победа над смертью, суд Божий — все это не предполагает устранения истории. Христос остается со Своими язвами от гвоздей, остается Сыном Марии, сводным братом Иакова, учителем Петра. Григорий остается сыном Григория и другом Василия, Марк остается учителем Геннадия. Господь «отрет всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр. 21:4) — прошло, но не исчезло. Это в некотором смысле мета-Пушкин: «И я грущу, и слезы лью, // Но строк печальных не смываю» — хотя слез тоже уже больше не будет, а строки все-таки останутся такими, какими были, печальными или радостными.
Очень хорошо об этом пишет св. Августин, который указывает на то, что для Бога, поскольку Он есть Истина, изменить прошлое — значит отречься от истины:
«Итак, положим, кто-то скажет: “Если Бог всемогущ, пусть сделает, чтобы бывшее сделалось не-бывшим”. Такой человек не понимает, что тем самым он говорит: “Если Он всемогущ, пусть сделает, чтобы истинное было ложным в том же отношении, в каком оно истинно”»[1].
Сравните это с концепцией апокатастасиса Оригена, у которой основной нерв в том и состоит, что история мира станет не-бывшей, что она сотрется в ничто и «конец будет возвращен к началу»[2]. В начале же вовсе «не было мира, но было нечто подобное тому, как мы представляем будущий всеобщий конец и цель, когда царство будет предано Богу и Отцу?»[3]. «Конец и совершение (consummatio) святых будет заключаться в невидимом и вечном состоянии их… Но если они имели такое же начало, какой предстоит им конец, то, без сомнения, от начала они находились в состоянии невидимом и вечном»[4]. Одна сплошная невидимая вечность, без мира, в которой конец неотличим от начала. Ни язв, ни имен, ни отцов, ни детей, ни любимых — ничего.
Собственно, поэтому так важна наша временная жизнь, что в вечность мы уходим именно такими, каким стали во времени. Бог так трепетно относится к реальности, что в воскресении увековечил ее, а не уничтожил. «Всю жестокую, милую жизнь, // Всю родную, странную землю» (Гумилев) — всю, вплоть до креста.
________
[1] Augustinus. Contra Faustum, XXVI 5 // PL. 42. Col. 481
[2] Origen. On First Principles, III 6.3. Oxf., 2017. Vol. 2. P. 444.
[3] Origen. On First Principles, II 3.1. Oxf., 2017. Vol. 1. P. 156.
[4] Origen. On First Principles, III 5.4. Oxf., 2017. Vol. 2. P. 430