Пётр Щедровицкий | SMD

14. Теория творчества П. К. Энгельмейера

Это не случайное явление, что автор встречает в пишущем эти строки одного из своих благодарнейших читателей. Если последний часто заглядывал в область ремесла и техники для выяснения процессов образования в науке, то первый пошел по обратному пути, на котором он открывает новые соприкосновения, связи и родства между такими явлениями, которые кажутся чуждыми друг другу. Почти невозможно было обоим не встретиться, не задеть друг друга. Оба, например, на том вполне сходятся, что видят разницу между открытием и изобретением только в цели. Мысленное построение, устраняющее умственное неудобство, есть открытие; если же речь идет о практической потребности, то освобождающая мысль есть изобретение.
 
                           П. К. Энгельмейер «Теория творчества», предисловие Эрнста Маха
 
 «Теория творчества» П. К. Энгельмейера (1855–1942) — установочная или же программная работа о том, как понимать творчество шире, чем это принято в эстетике. Автор настаивает: творчество не сводится к искусству и вдохновению; оно присутствует в технике, науке и повседневной деятельности всякий раз, когда человек производит нечто новое. Отсюда его главный методический ход: одной психологии недостаточно. Она может объяснить зарождение замысла, но не охватывает разработку плана, воплощение в деле и оценку результата. Поэтому Энгельмейер вводит «эврилогию» — учение о возникновении нового от первого проблеска идеи до её осуществления. Центральная схема книги — «трёхакт»: замысел, затем логико-опытная разработка, и, наконец, выполнение. Важнее всего для него третья стадия — выполнение. Энгельмейер спорит с привычкой считать, будто достаточно придумать и составить выполнимый план: пока замысел не воплощён в реальном деле и не выдержал сопротивления материала, творчество не завершено. В итоге книга предлагает ясную рамку: творчество — это процесс, где идея ценна не сама по себе, а тем, что она превращается в действительность. Обратимся к фрагментам текста из введения:
 
«Прежде всего скажем о предмете. Понятию творчества здесь придан самый широкий объем — такой, который многим, кто придерживается господствующих воззрений, покажется спорным. И пусть покажется спорным! Автор сознательно идет на это. Ведь, теория творчества до сих пор находится во младенчестве, и до такой степени, что является спорным само существование такой теории, как системы. А если это так, то является более чем позволительным раздвигать столбы, которые отмежевывают область, подлежащую рассмотрению. И мы делаем попытку раздвинуть их возможно шире.  
 
Затем несколько слов об освещении, придаваемом предмету. Теориею творчества занимались почти исключительно психологи. Но если раздвинуть пограничные столбы исследуемой области, то оказывается, что одной психологии далеко недостаточно.
 
После вступительных слов о борьбе нового со старым (гл. 1), мы делаем общий обзор всей области человеческого творчества (гл. 2). Оказывается, что человек начинает творить с первым пробуждением сознания и кончает вместе с последним вздохом. Но исследователи творчества до сих пор главным образом занимались искусством. И это объясняется очень просто тем, что оно там всего заметнее. Однако нам, перед тем как развивать творчество в искусстве, приходится рассмотреть самое искусство, восставая против “ограничительного” его толкования в пользу “распространительного”. Господствующее воззрение таково: творит художник, создавая произведение; но воспринимающий произведение читатель, слушатель, зритель уже не творит. А по нашему и он творит. Это творчество по “внушению”. Точно так же творит и ученик, слушающий учителя.
 
Затем в искусстве замечается еще особенность, очень мало выделенная. Обыкновенно говорят, что искусство передает эмоции и не то что забывают, а умалчивают о том, что оно также передает и мысли, и в этом аналогично науке. Но только способы передачи различны: наука выражается отвлеченными “понятиями”, а искусство выражается конкретными “типами”, которые и наука употребляет, но только в качестве “примеров” (гл. 3).
 
После искусства, но на втором месте, ставят обыкновенно технику. Но, признавая в технике творчество, мыслители почти всегда ставят его этажом ниже творчества художника и говорят о “творчестве” только в искусстве, а на долю техники отводят только “изобретательность”, придавая слишком большое значение так называемой “свободе” художника по сравнению с техником. Ошибка эта происходит оттого, что деятельность техника очень мало знакома в не-технических кругах. И вот гл. 4 назначена отчасти пополнить этот пробел. Но творчество техника есть только специализированная разновидность того творчества, которое практикуется каждым из нас в обыденной жизни (гл. 5). Общее у них то, что оба направлены на утилитарные цели.
 
Затем мы доходим до спорных областей творчества. Это — наука и религия. Берем науку. Господствующее воззрение, если и признает в науке творчество, то разве только в мелочах: в приемах изысканий и в выражении научных истин. Что же до самых истин и до их открытий, то все еще господствует взгляд Канта, который сводится к тому, что “само собою понятно”, что открытие чего-либо, существовавшего раньше, есть прямая противоположность изобретению чего-либо нового. Исключением является только Эрнст Мах и его школа. Но, по-видимому, исключение скоро сделается общим правилом, и мы принимаем их толкование Маха, несколько развиваем его и находим, что “открытие” есть “изобретение” мысли, отвечающей определенным требованиям целесообразности.
 
Отсюда один шаг к ответу на вопрос: что есть истина в религиозном смысле? (гл. 7). И здесь тоже считают, что если в религии творчество человека имеет какую-нибудь второстепенную функцию, то уже никак не по отношению к основным религиозным идеям; эти-де последние нам даются откровением. Мы против этого не спорим, но тогда требуем, чтобы откровение было признано во всяком изобретении, как бы незначительно оно ни было. В самом деле, что-нибудь одно: или логика, или откровение. Там, где новое выводится из старого чисто логическим путем, нет изобретения. Изобретение, от мала до велика, есть неминуемо скачок через логическую пропасть.
 
Рассмотрев таким образом в самых типичных чертах объем понятия человеческого творчества, мы доходим до его содержания (гл. 8). Оно складывается из следующих признаков: искусственность, целесообразность, неожиданность и ценность.
 
Кстати об этом термине. Не лучше-ли сказать: “психология творчества”? Нет. Творчество человека, чем бы оно ни проявлялось, есть всегда воздействие наружу, соединенное с замыслом. Стало быть, психология, занимающаяся исключительно душевными процессами, может осветить разве только появление замысла. Но и то: в какой его форме? Уже методическая, дискурсивная разработка “возможного” замысла, т. е. плана, выходит из области ведения чистой психологии и впадает в область логики. А воплощение замысла, т. е. целесообразное воздействие наружу, на материю, уже совсем выходит из области ведения психологии.
 
Так как в предлагаемой книге наибольшее внимание уделяется изобретению техническому, то автор позволил себе попытку прямо определить человека, как “существо техническое”… Причина этому та, что в основе дарвинизма лежит учение о пассивном приспособлении организма к окружающему, тогда как человек наделен обратным, активным приспособлением окружающего к своему организму».

13. Техника как универсальный способ действия в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
… что бы человек ни начал делать, при всяком переходе от идеи к вещи, от цели к достижению, мы должны пройти через некоторую специальную технику. И все эти техники, которые найдем в каждой деятельности человека, имеют между собою много общего. Что же такое, это общее? Вот один из вопросов философии техники.
 
                        П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В двенадцатой заключительной главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) формулирует главный вывод: техника — не цеховая специальность и не «приложение» к науке, а универсальный способ человеческого действия, поэтому у неё есть собственная философия. Отталкиваясь от неудачных ранних попыток вроде органопроекционной схемы немецкого философа Эрнста Каппа 1808–1896, Энгельмейер уточняет предмет: философия техники должна не метафоризировать, а объяснять место техники в целом механизме культуры. XIX век показал, что всякий переход от замысла к вещи проходит через технику; отсюда её связи с экономикой, наукой, искусством, правом и психологией творчества. Технология изучает «внутреннее устройство колеса», но только философия техники способна выяснить его функцию в «часах» общества. Далее автор предлагает антропологическую основу: человек — часть мира, но он вводит в мир целевое действие. Наука дает предвидение фактов; техника, опираясь на это предвидение и на «мысленные опыты», запускает желательные цепи событий и прерывает нежелательные, то есть приспосабливает природу к человеческим потребностям. Поэтому в финале техника выступает как материализованная способность человека к творчеству: орудия не только продукт мысли, но и средство её дальнейшего усиления. Так Энгельмейер завершает книгу программой на XX век — философски осмыслить, как человеческие цели превращаются в факты. Обратимся к фрагментам текста:
 
«… за Карром остается только одно: смелость сочетания двух таких слов как философия и техника, которые и до сих пор кажутся многим несоединимыми. Но сам он даже и первых камней не заложил под основание этой науки будущего XX-го века. Гораздо больше сделали в этом отношении Klemm, Tylor, Geiger, Noire, Reuleaux, Hartig, Fr. Neuman, Sacher, Roscher, Em. Herrman и др., которые притом не имели ни осторожности Карра обнять философию техники, хотя из их трудов всегда можно извлечь уж несколько камней для этого здания.
 
В течение тысячелетий техника существовала как факт, не вызывая никаких других вопросов, кроме чисто эмпирического усвоения рутины для того или другого мастерства. Но огромный технический переворот прошлого XVIII-го века, повидимому более радикальный и уж во всяком случае более быстрый чем последствие великих средневековых изобретений пороха, компаса и книгопечатания, показал, что одной рутины мало. Появилась технология. Но смена XVIII-го века, вошедшие в XIX-м, выдвинули еще более обширные вопросы на сцену, которые настолько же выходят из рамок технологии, насколько вопросы этой последней выходят из рамок эмпирической техники. Эти вопросы приводят к еще более широкой и отвлеченной науке. Ее мы и называем философией техники.  
 
Но есть и масса вопросов более частного характера. Практика показывает технику всегда и везде в самом тесном единении с экономией. Единение это до того тесно, что разделение и не произведено еще с достаточной степенью ясности. Вот и еще задача для философии техники. С другой стороны современная техника если и получила столь мощное развитие, то только благодаря тому, что вступила в близкое общение с наукой. Но насколько она пользуется данными науки, настолько она, взаимно, и ей оказывает помощь в ее прогрессе. Выяснить все эти отношения опять таки должна философия техники. Но техника находится в тесной связи и с искусством. Даже техника есть прямо искусство, направленное на полезные цели. Но что такое искусство? красота? польза? Эти категории до сих пор составляют спорные вопросы философии, и в решении их должна принять деятельное участие философия техники. Мы еще видели, что техника тесно соприкасается с правом. Законы не дают ни одного определения для самых основных понятий промышленной собственности, и в этой пропасти гибнут нередко целые состояния. Но выработка этих основных понятий не может быть делом ни юристов, ни технологов, потому что они из их сферы выходят. Это есть дело философии техники.
 
Исходной точкой служит нам человек, помещенный в мир и составляющий не отдельное от мира существо, но часть мира. Как в части, так и в целом действуют одни и те же силы. Дух человека, будучи частью человека и стало быть и частью мира, сам по себе есть микрокосмос, где, как в камере-обскуре, отражается макрокосмос, мир. Человек чувствует потребности и стремится их удовлетворять. Отсюда деятельность и жизнь человека. В удовлетворении своих потребностей человек встречает сопротивление в мире. Отсюда взаимодействие двух однородных сил: т. е. воздействие мира на человека, воздействие человека на мир. Философия естествознания выясняет первую сторону этого взаимодействия, дав ему название приспособления человека к природе. Философия техники выясняет вторую его сторону, т. е. приспособление человеком природы к своим потребностям. Выясняя воздействие человека на мир, философия техники весьма расширяет сферу человеческой деятельности и объясняет его преобладание над другими элементами мира.
 
Этот взгляд, в зачаточном состоянии, высказан уже Pascal’ем в его знаменитой сентенции: „Даже тогда, когда мир губит человека, человек сильней выше первого, потому что он сознает свою погибель, а мир своего преимущества над человеком не сознает“¹). Но в наши дни мы можем дать уже гораздо более полное выражение этому взгляду, на основании недавно высказанного Эрнстом Махом положения об „умственных опытах“ (Gedankenexperimente) и которое заключается в том, что человек, составляя себе правильные отражения фактов, в уме делает дальнейшие опыты, предвосхищая опыт действительный. Возвращаясь к Паскалю, мы говорим: тот, кого природа губит, конечно не извлекает из этого опыта никакой пользы, но пользу извлекают присутствующие. Видя гибель другого, мы воспроизводим в памяти все обстоятельства этого факта. Но побуждаемая потребностью самосохранения, мысль непризвольно бежит дальше и делает опыты: „а вот если бы поступить так то и так то, то погибели бы не случилось“.
 
Таким образом, хотя человек есть только часть мира, но мир имеет только одну последовательность фактов, причинную и логическую, а человек две: и эту и обратную, телеологическую и целевую. Предвидя факты и не дожидаясь осуществления их рядов, т. е. производя мысленные опыты, человек заранее дает толчок, устраняющий первое звено цепи нежелательной и вызывающий первое звено цепи желательной.
 
Аристотель высказал в своей „политике“ ту мысль, что если бы рабочие инструменты исполняли свою работу просто по приказанию, то мастеру не нужно было-бы подмастерьев, а господину — рабов. Он же называл руку органом органов, т. е. член членов или орудие орудий; он же определял человека как животное общественное (ζῷον πολιτικόν). Кювье пошел дальше и определил человека как животное мыслящее (Homo sapiens), предвосхищая принцип мысленных опытов и указывая на первый результат последних, научное предвидение фактов. Современник его, Вениамин Франклин определил человека как животное, делающее орудие (the man is a tool-making animal) — и этим указал на второй, технический, результат мысленных опытов.
 
Наконец Paul Carus, недавно, дал последнему определению необходимое обобщение, поставив его в связь с наиболее древним и возвышенным определением человека, библейским: орудия человека, говорит он, будучи сами продукты человеческого творчества и облегчая ему дальнейшее творчество, являются двойным доказательством присущего в человеке творческого дара, который есть поистине образ и подобие всемогущего Бога».

12. Техника как особая форма творчества в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера 
… техника создает новые вещи. Она дополняет наш организм и окружает нас искусственной природой, более отвечающей нашим потребностям, нежели природа сама.
 
                        П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В одиннадцатой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) описывает технику как особую форму творчества и показывает, что у изобретения есть типичный «сценарий». Он сводится к трём актам: рождение замысла, научная разработка плана и ремесленно-производственная доводка вещи. В технике, в отличие от искусства, идея поддаётся проверке: она «меряется» результатом, размером, весом — поэтому техническое творчество удобнее для изучения психологии творчества вообще.  Дальше автор предлагает взгляд на историю техники как на эволюцию: орудия растут из потребностей, меняют назначение, усложняются, а в промышленной среде вступают в борьбу за существование. Новинка должна и приспособиться к практике, и выдержать конкуренцию с аналогами; рекламе и «покровительству» он оставляет роль временных костылей — окончательный приговор выносит длительное употребление. Пример с освещением (свечи, газ, керосин, электричество и новые горелки) иллюстрирует не «смену эпох», а сосуществование и отбор решений. Финальный тезис резкий: техническая эволюция не просто копирует природную — она постоянно порождает новые типы вещей, вплоть до новых классов машин. Обратимся к фрагментам текста:
 
«… как бы ни были разнородны изобретения и ход их выработки, в каждом из них я укажу три постепенных ступени — акты. Первый акт — концепция идеи изобретения, второй акт — научная разработка подробного плана, третий акт — ремесленная разработка вещи во всех подробностях. По роду действующих сил первый акт есть акт творчества, второй — знания, третий — рутины (уменья).
 
От художника никто не вправе требовать: „прежде скажите чисто на бело, чего вы хотите“. Наоборот, кто изобретает, не имея определенной цели, тот не техник. Техник всегда должен иметь перед глазами определенную программу; увлечение же программой художником часто ставится ему в упрек, особенно композитору. То же в готовом произведении: идею художественного произведения весьма трудно, а то и невозможно вполне определить словами. Один видит одно, другой — другое, и сам художник обыкновенно всех уже выражает в своих признаниях. Сравните Ж. Ж. Руссо, Гете, Рих. Вагнера, Гончарова, Тургенева. Здесь все субъективно. Наоборот техническая идея — эффект изобретения, как и оно само, измеряется аршином и весами, и вопрос о соответствии вещи с идеею ясен как Божий день. Настолько же ясна в техническом творчестве и роль отдельных психических факторов: интуиции, случая, знания, памяти, мышления и рутины. Самый процесс легче разлагается, и в отдельных моментах он прозрачнее. Даже то обстоятельство способствует ясности, что техническое произведение в огромном большинстве случаев является делом многих сотрудников. Вот основания, по которым с полным правом можно ждать, что психология творчества сделает быстрые успехи, обратившись к изучению технического творчества. Но разумеется те будущие психологи, которые пойдут на этот путь, должны будут выйти из своих кабинетов на фабрики, знакомиться с живыми и мертвыми изобретателями, и усвоить себе основные технические познания. И как это ни странно, в этом деле я опять-таки (гл. VI) возлагаю большие надежды на швейную машину, велосипед, фотографический аппарат и пишущую машину: проникая в интимную жизнь лиц, далеко стоящих от техники, они являются живыми проповедниками ее здравого понимания. 
 
Как Микельм-Анджело в глыбе мрамора провидел своего будущего Моисея, так инженер в дремучем лесу видит будущий рельсовый путь и на пустой равнине видит фабрику. Тоже можно сказать, конечно в убывающей прогрессии, и про всякого второстепенного техника, какой бы ограниченной частью производства он ни заведовал. Вообще, в каждом шаге техника на практике нетрудно доказать творческий элемент: везде он преследует цели, преодолевает препятствия, решает задачи (гл. V).
 
Доисторические орудия, это поистине продолжения человеческих рук и ног. Они, как растения, выросли бессознательно на почве творческого духа (как немцы отлично выражаются urwüchsig). В создании и дифференциации ручных орудий Hartig подчеркивает основной фактор, называемый им Gebrauchsweschel, т. е. перемену применения. В силу этого принципа напр. тупой каменный молоток постепенно превращается в топор, нож в долото, в сверло и т. п. Надо впрочем сказать, что этот почин Hartig’а еще дальнейшей требует разработки.
 
Но раз изобретение готово и выступило на практику, в условия своей жизни, т. е. в промышленность, тотчас начинается борьба за существование, и борьба на два фронта: с одной стороны нововведение должно отвечать и приспособляться к требованиям практики, с другой оно вступает в единоборство с однородными конкурирующими вещами. Первое условие создает целый ряд явлений, весьма аналогичных приспособлению живых организмов к условиям их жизни (natural selection), второе — к борьбе видов между собою (struggle for life). Победителем выходит только то, что лучше приспособлено к жизни.
на стороне изобретений выступает и еще одна сила, которой нет аналогии в органическом мире, сила, которая называется рекламой и покровительством не по заслугам. Это торжественное и не всегда симпатичное дитя XIX-го века с его ожесточенной конкуренцией. Но нельзя не заметить и того, что реклама (и другие „приемы дельца“) только на время оказывают поддержку вещам, не представляющим существенных технических преимуществ: продолжительная практика всегда произносит окончательный приговор.
 
 1. Из органических начал, появившихся самозарождением (durch Urzeugung) образовался последовательно весь современный наш живой мир (учение Ламарка) 2. Каждый организм наследует от предка некоторую часть свойств; 3. Но и отступает от другой. 4. Новые приобретения или удерживаются и передаются потомкам, или же исчезают, смотря по их полезности, безразличию или вреду для организма в его жизни. 5.Все организмы ведут между собою борьбу за существование (и чем они родственнее, тем ожесточеннее борьба). Удерживается только то, что в этой борьбе лучше приспособлено. 6. Как сельский хозяин выбирает для продолжения породы то, что его целям более отвечает, а в этом и состоит искусственный подбор; так же происходит и естественный подбор в природе. Едва заметные вначале видоизменения, этим путем растут и, суммируясь, производят различные виды. 7. Новые формы либо остаются стационарными, либо изменяются дальше, и вот почему эволюционная лестница, в общем, сохраняется в всякое данное время.
 
Вот точная формула современного Дарвинизма, исходящая от биолога. Заменяя везде слово „организм“ словом „изобретение“, мы ее целиком переносим на эволюцию техники, которую, с этой точки зрения, можно бы назвать „техническим Дарвинизмом“. Особенно близко соприкасаются два эволюционных ряда на явлениях искусственного подбора: хозяин, выводящий по определенной программе породу животного или растения, как напр. когда вымерла порода настоящих сен-бернарских собак, то ее искусственно воссоздали прямо по существующим портретам прежних представителей этой породы) или современный специалист по брожению, искусственно ведущий культуру чистых дрожжей, — уже ничем не отличаются от химика, работающего в своей лаборатории над получением искомой азокраски, удовлетворяющей таким то требованиям крашения. Здесь уже не аналогия, а полное равенство.
 
В недавние годы эволюционный взгляд распространяется и на строение каждого организма в отдельности, особенно Wilhelm Roux успешно работает на этом поприще, ратуя за основание новой науки, Entwickelungsmechanik der Organismen. По его идее можно объяснить даже строение, состав и форму всякого организма из того принципа, что внутри его каждый орган тоже борется с другими за существование. Для этих явлений Roux предлагает и новый термин „funktionelle Anpassung“. Замечательно, что и этот взгляд, новый в биологии, тоже всецело прилагается и к технике».

11. Техника как самостоятельная культурная сила «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Мы говорим: техника нам покорила природу. Но природа образцовый эгоист: она все даст, но под тем условием, чтобы ее требования были удовлетворены полностью. Отсюда ясно, что получить что-нибудь от природы можно только, изучив ее требования, и что потому техника обеими ногами стоит на механике (с физикой) и на химии. Но эта зависимость впервые выяснилась вполне только в XIX веке.
 
                        П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В десятой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает технику не как «приложение» к науке или разновидность ремесла, а как самостоятельную культурную силу, имеющую собственные цели и собственный способ мышления. Отталкиваясь от ходовой формулы «техника покорила природу», он уточняет: природа покоряется только при соблюдении её условий, а значит техника неизбежно опирается на механику, физику и химию. Однако это стало по-настоящему очевидно лишь в XIX веке, когда возникла потребность систематически приспособлять естественнонаучное знание к практическим задачам. Так оформляется технология — промежуточная область между естествознанием и практической техникой. Центральное различие Энгельмейер формулирует как различие направлений: естествознание идет «от вещи через число к закону», тогда как техника — «от намерения и закона через число к вещи». В обоих случаях решающую роль играет измерение: техник не может действовать «вообще», ему нужны величины, размеры, формы. Там, где ученый не дает точной формулы, технолог вынужден вырабатывать ее хотя бы эмпирически. Взаимность отношений науки и техники Энгельмейер подчеркивает особенно. Научные открытия зависят от приборов: без современной техники не было бы микроскопии и бактериологии, спектроскопии, точных измерений, а многие теоретические положения оставались бы гипотезами. История больших телескопов показывает, что за «чистым» научным заданием стоят труднейшие инженерные операции — от изготовления стекла до точнейшей механики. В финале, сопоставляя технику с искусством, автор собирает триаду “наука — искусство — техника” в одну систему. Да, у них разные главные ориентиры: истина, красота, польза. Но истина выступает условием и для техники, и для искусства: техника не может быть “ложной”, ей нужен надежный закон и расчет; искусство свободнее, но все равно держится на правде человеческих мотивов, иначе не действует. И самое важное: во всех трех областях есть творчество. Наука создает новые мысли (открытия), искусство — новые образы (произведения), техника — новые вещи (изобретения). Так техника у Энгельмейера выходит из тени “приложения” и становится полноценной культурной силой — способом создавать реальность, а не только понимать или изображать её. Обратимся к фрагментам текста:
 
«До учреждения настоящих законов о привилегиях почти повсеместно правительства выдавали отдельные патенты-монополии на известные промышленные дела. Но разница между этими монополиями и привилегиями на изобретения большая и, по справедливому выражению Ф. Кауне, заключается в том, что монополии даются на вещи или предметы уже существующие, составляющие достояние всего общества, а вторые — привилегии — только на предметы новые, составляющие собственность изобретателя.
 
Естествознание есть переход от вещи через число к закону. Наоборот техника есть переход от намерений и закона через число к вещи. Напр. ученый говорит: если я нагрею воду в закрытом сосуде, то получу пар, которого упругость стоит в такой то связи с нагреванием. Техник говорит наоборот: мне нужна работа, и я ее достигаю помощью упругости пара, а для этого нагрею воду так то и так то. В этом смысле можно сказать, что техника есть обратное естествознание. В технике значение числа, т. е. роль математики — громадна: нельзя взять в руки кислоту вообще или придать колесу неопределенный диаметр: всегда это будет точно определенное количество, весь размер и форма. Поэтому там, где ученый не дал точных формул, технолог себе их вырабатывает, хотя бы эмпирически. Мы видим, что технология занимает между естествознанием (механикой, физикой и химией) с одной стороны и практической техникой с другой такое же место, как физиология между теми же естественными науками и описательными отраслями биологии (зоологией, ботаникой и пр.).
 
Успехи же в естественных науках столько же обязаны мышлению, сколько и усовершенствованию инструментов наблюдения. Без средств современной техники мы-бы не видали сгущенного жидкого кислорода, без современного микроскопа не было бы и бактериологии, а без спектроскопа оправдалось бы предсказание Огюста Конта, что мы никогда не узнаем химического состава звезд.
 
Телескоп, это целое техническое сооружение, и если Вам, читатель, приходилось быть на какой-нибудь обсерватории, вы с этим согласитесь. При сооружении нового телескопа выдающихся размеров дело ученого сводится к заданию радиуса стекол и их взаимных расстояний, деления меридианного круга и еще некоторых особенностей механизма.
 
И не следует думать, чтобы одни грандиозные или сложные приборы имели в науке важное значение. Что может быть обыденнее весов? И что же, в прошлом столетии весы, по достижении ими технического совершенства, явились в руках Лавуазье средством поставить химию на настоящую научную ногу (Гл. II).
 
В некоторых эстетиках произведения искусства и техники выставляются как две противоположности. Произведение искусства, говорится там, есть воплощение некоторой идеи, тогда как в произведении техники идеи нет, техник просто решает некоторую задачу, с помощью стереотипных приемов. На такое мнение приходится сделать два возражения: во-первых оно просмотрело техническое творчество, но это настолько существенная сторона техники, что мы ей посвящаем особую главу (XI); во-вторых оно просмотрело техническую идею. Этим мы займемся теперь. Конечно нельзя ставить в вину тем эстетам их слепоту в отношении технических идей; но что не нужно быть непременно техником для того, чтобы их видеть, нам доказывает художник Золя, описывая паровоз (в своем романе „La bête humaine“ р. 162): „Это был курьерский паровоз с двумя спаренными осями, поражавший тонким и гигантским изяществом, с большими легкими колесами, соединенными стальными руками (bras), с широкою грудью и длинными могучими боками, целая логика, внушавшая доверие, и составляющая красоту этих стальных существ, точность и силу“. И читатель вспомнит, как он любовался вместе с автором этой второй героиней романа и как он сострадал ее смерти*).

В эстетиках нередко указывается еще на одно отличие техники от искусства, а именно: произведение искусства носит на себе печать личности автора и есть дело рук одного лица, тогда как произведение техники есть дело рук многих и несет на себе печать не столько личности, сколько духа времени. Совершенно правильно и вполне понятно. Сравним для примера Венеру медицейскую с Эйфелевой башней. Первая состоит из одного куска мрамора, тогда как вторая из 15000 отдельных только же железных частей, не считал 25 миллионов заклепок и камней фундамента. В такой же пропорции находятся между собою и орудия, необходимые для осуществления: тогда как инструменты скульптора свободно помещаются в дорожном чемодане, для техника необходимы обширные чертежи и мастерские и целые отрасли производства сырых материалов. Любопытно, что в средние века, не только ученый, но и художник был зачастую и техник. Стоит только назвать Леонардо да Винчи, Микеля Анджело, Бенвенуто Челлини*). Кроме того все живописцы прежних веков сами себе готовили холсты, краски и кисти, и если современный живописец от этого свободен, то только потому, что техник его от того избавил.
 
цели техники и искусства: техника стремится наоборот приспособить факты к мыслям; а искусство стремится приспособить факты к чувствам. Точнее надо сказать, что искусство приспособляет к потребностям чувства не факты, а их образы. Техника же приспособляет к потребностям самые вещи, т. е. как их образы, так и внутреннее содержание.

10. Техника и право в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Понятно a priori, что техника, как общественная сила, определяющая сферу деятельности отдельных единиц, должна соприкасаться и с правом. И действительно: хотя с уголовным правом техника прямо и не соприкасается, то с гражданским имеет обширное общее поле, называемое промышленной собственностью. Промышленная собственность, как в частном, так и в международном праве, кристаллизовалась в разные учреждения, из которых мы берем только право изобретательской собственности, выразившееся в различных современных законах о привилегиях на изобретения.                         
                         П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В девятой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает право не как внешнее ограничение техники, а как форму её общественного признания. Поскольку техника действует не в одиночку, а внутри совместной жизни людей, она неизбежно входит в сферу гражданского права, прежде всего — в область изобретательской собственности. Привилегия на изобретение понимается им не как монополия, а как договор между обществом и изобретателем. Общество временно ограничивает доступ к новому ради того, чтобы само новое стало впоследствии общим достоянием. Тем самым право не тормозит технический прогресс, а делает его возможным. Трудность заключается в том, что изобретение нельзя свести к вещи. Оно соединяет в себе материальную форму и идею, а потому не поддается простому юридическому описанию. Отсюда — многочисленные споры и нестабильность патентной практики. Разрабатывая эту проблему, Энгельмейер опирается на идеи немецкого технолога и теоретика техники Эрнста Хартига (1836–1900), профессора технологии и члена Германского патентного ведомства. Хартиг показал, что сущность изобретения заключается не во внешней форме, а в функции — в той работе, которую оно выполняет. Отсюда вытекает основной вывод: право сталкивается с необходимостью мыслить не только вещами, но и действиями, не предметами, а процессами. В этом пункте техника начинает воздействовать не только на производство, но и на само юридическое и понятийное устройство общества. Обратимся к фрагментам текста:
 
«До учреждения настоящих законов о привилегиях почти повсеместно правительства выдавали отдельные патенты-монополии на известные промышленные дела. Но разница между этими монополиями и привилегиями на изобретения большая и, по справедливому выражению Ф. Кауне, заключается в том, что монополии даются на вещи или предметы уже существующие, составляющие достояние всего общества, а вторые — привилегии — только на предметы новые, составляющие собственность изобретателя.
 
Технические успехи прошлого и текущего века, разумеется, отразились и здесь и вызвали повсеместное утверждение законов о привилегиях. До тех пор такой закон имела только одна Великобритания (с 1623 г.), но и она ввела в 1852 г. в него коренную реформу. За Великобританией последовали все остальные промышленные страны. Из них до сих пор только Дания и Голландия лишены законов о привилегиях на изобретения. В остальных же главных промышленных странах утверждались и реформировались такие законы вместе с подъемом техники, а именно: в конце прошлого и в течение всего XIX века¹.
 
Вырабатывая гражданские законы, все современные культурные государства взяли в основу римское право. Но римляне, весьма чуткие к вещественной собственности, были слепы к собственности духовной. Автор не имел никакого права на свое произведение. Возрождение техники, вместе с науками и искусствами в конце средних веков, и специально изобретение книгопечатания впервые поставили на очередь вопрос об авторской собственности.
 
Положим, какое-нибудь частное лицо решило новую техническую задачу, то есть сделало новое изобретение или внесло новое усовершенствование в один из известных приемов техники. Положим, что это вещь практически полезная. Известна она одному изобретателю, который имеет на нее двойное право собственности: во-первых, фактическое, так как никто другой еще не владеет секретом, и во-вторых, нравственное, так как изобретатель чаще всего затратил на ее выработку труд, время и деньги.
 
Но даже и в тех весьма редких случаях, когда вся суть в одной мысли, когда изобретение сделано, что называется, случайно, без затрат, в виде простой находки природного дара, кто же другой, кроме нашедшего, может предъявить право на нее? Таким образом, являются две стороны: изобретатель — собственник и общество, желающее тоже воспользоваться изобретением.
 
На вопрос же, почему изобретателю предоставляется всегда только определенный срок исключительного пользования своим произведением, ответить очень легко: всякий изобретатель обеими ногами стоит на работах целого сонма предшественников, и самое оригинальное изобретение неминуемо включает в себя общеизвестные части. Наконец, предоставляя изобретателю временную монополию на нововведение, общество, как уже было сказано, ничего не теряет из своих прежних прав, наоборот, оно покупает себе новое право.
 
Вот вкратце проповедь Хартига. Если мы пересмотрим законы о привилегиях всех стран, то заметим, что нигде не дано определения основному понятию — что такое изобретение и каково его отличие от открытия, не подлежащего привилегированию. Далее, во всех законах хотя и стоит требование, чтобы одна привилегия не покрывала собою больше одного изобретения, но точно также нигде не определяется, что такое единица изобретения и какая разница между идеей и полным изобретением.
 
Изобретение как понятие ограничено идеей, но шире формы вещественной. При утверждении привилегии справедливость требует, чтобы права изобретателя были ограничены не шире и не уже его заслуги, и до сих пор нет ни в одной стране прочных к тому логических оснований, а есть только более или менее развившаяся рутина. Установив эту точку зрения, Хартиг говорит далее, что привилегия должна покрывать собственно говоря функцию изобретения (то, что другие авторы называют техническим эффектом), что, например, машину можно понять только из ее работы. Опять мы видим в Хартиге основателя технологической школы теории машин (гл. VII). Еще с большим правом следует то же сказать об изобретениях химических. Поэтому Хартиг впервые обращает внимание на значение «глагольных понятий» в описании изобретений и даже мечтает о выработке для того особой науки — слиянии техники с логикой, которую и называет технологией.
 
Возьмем, например, насос, водоподъемник и машину. Эти три понятия связаны между собой логически так, что первое есть низшее, второе заключает первое, а третье заключает оба. В свою очередь техническая зависимость совершенно другая — ее совсем нет в приведенных примерах. А вот если мы возьмем какое-нибудь сложное производство, то отдельные приемы, на которые оно распадается, и наконец орудия для выполнения последних — то в этих трех разрядах замечается техническая подчиненность, но нет подчиненности логической. Точно так же, если мы возьмем любую манипуляцию, то технические необходимые к тому материалы, орудия и получаемый продукт будут иметь техническое, но не логическое определение самой манипуляции. Что мысль Хартига верна, видно уже из того соображения, что техническая необходимость зависит от условий места и времени, тогда как логическая необходимость от них свободна. Указывая на необходимость разобраться в этих пока еще очень сложных отношениях, Хартиг присоединяется к тем антропологам (Тайлор, Л. Гейгер, Л. Нуаре), которые для доисторических времен установили тот факт, что техника, мысль и язык (Technik, Vernunft und Sprache) всегда развиваются рука об руку».

9. Технический и экономический эффект в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера

Деятельность человека, в чём бы она ни выражалась, вызывается стремлением к удовлетворению некоторой потребности. Экономия, как наука, ограничила свою задачу изучением только определённого круга потребностей, потому и названных хозяйственными, но тот общий характер экономического процесса, который она здесь выяснила, нетрудно найти и в человеческой деятельности вообще.
                         
                         П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В восьмой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) рассматривает технику и экономию не как две разные области, а как два способа описания одной и той же человеческой деятельности. В основании любой деятельности лежит единый принцип — стремление получить больший результат при меньшей затрате сил. Этот принцип, выражаемый формулой do ut des, не является ни моральным, ни социальным постулатом: он глубже — он структурный. Техника воплощает этот принцип в материальном действии. Она всегда убыточна количественно: в каждом техническом процессе часть энергии теряется. Но качественно техника создаёт новое — новый эффект, новую возможность, новую полезность. Экономия же фиксирует не процесс, а итог: не действие, а ценность, не преобразование, а выгоду. Поэтому между техникой и экономией существует не противоречие, а различие уровней. Техника создаёт полезность; экономия превращает её в ценность. То, что для техника остаётся тем же самым объектом, для экономиста может быть совершенно разным в зависимости от условий обмена, дефицита и потребления. Именно здесь обнаруживается подлинный смысл техники: она не служит прибыли напрямую и не подчиняется экономии, но делает возможным саму экономическую реальность. Дар природы становится ценностью лишь тогда, когда техника научилась его удерживать, направлять и применять. Так техника и экономия оказываются не ступенями одного процесса и не противоположностями, а двумя сторонами человеческого отношения к миру — к целям и средствам их достижения. В теории они могут быть разведены, но в жизни всегда существуют вместе, как действие и расчёт, как возможность и оценка. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Во всяком отдельном поступке человека мы найдём два взаимно противоположных стимула: с одной стороны — стремление удовлетворить возможно большее число отдельных потребностей зараз, с другой — затратить однако возможно меньше труда, капитала, времени, денег, внимания, здоровья и т. п. Эти два стимула примиряются на почве увеличения производительности труда, и на эту роль техники экономическая наука давно уже указала. Но в самом-то побуждении к сбережению труда и лежит основной признак всякого экономического процесса, и заключается он в стремлении «дать поменьше, а взять побольше», т. е. в том, что звучит в латинской поговорке: do ut des (даю, чтобы ты мне дал).
 
«Как же можно эту формулу эгоизма и хищения распространять на правильные экономические отношения?» Мне, однако, нетрудно оправдать высказанное. Экономия говорит об общественно-необходимых затратах. Но что это такое? Это такие затраты, которых при данных технических условиях производства сократить не удаётся. Но сама же экономия выяснила тот факт, что с прогрессом техники производительность труда возрастает, т. е. затраты уменьшаются. Стало быть, что же лежит в основе этого прогресса? Очевидно, лежит стремление сократить затраты, т. е. экономический принцип do ut des.
 
Возьмите, к примеру, сколько угодно резинок и привяжите их к одному кольцу. Как бы вы ни растягивали эти резинки в разные стороны, для всякой системы сил неизбежно найдётся положение в пространстве кольца, при котором оно будет в равновесии. Растяните ли потом одну или две резинки побольше — наступит новое положение равновесия. Правда, если изменение частичных сил наступает быстро, то переход кольца из одного состояния равновесия в другое сопровождается колебаниями, что мы замечаем и во время всяких быстрых изменений социальных сил (введение ли новых технических орудий, или быстрых реформ, революций и т. п.), но непременно и неизбежно наступает стационарное равновесие.
 
То же в природе: скала, образец неподвижности, в течение веков сохраняет свою форму, а в сущности её форма есть опять не более как стационарное временное равновесие огромного числа отдельных механических и химических сил, из которых каждая стремится вызвать движение, но встречает сопротивление в других. Ввиду сказанного ясно, что ничто не мешает полагать в основу всякой человеческой деятельности принцип do ut des, вносящий единство в это бесконечное многообразие выделением основного характера всякой деятельности человека — экономического В течение последней четверти века высказанный взгляд заметно проникает и в теорию познания, в лице Рихарда Авенариуса, Петцольда и других. Но наиболее последовательно провёл его для естествознания Эрнст Мах, изобразивший науку прямо как «экономию мысли».
 
Что же касается техники, то и в ней мы всегда и везде найдём этот принцип: во всяком отдельном процессе технология выводит баланс, подсчитывая затраты и результаты, и вычисляя то, что называется коэффициентом полезного действия. Это дробь, у которой в числителе стоит работа получаемая, а в знаменателе — работа затраченная.
 
Потеря, неизбежная при всяком техническом процессе, есть потеря количества. Качественно же получается новый полезный результат, который и составляет собственную цель техники. Получается новый технический эффект, разрешается новая задача, удовлетворяется новая потребность, является новая полезность. В этом-то и кроется различие между техническим и экономическим эффектом всякой деятельности.
 
Ввиду сказанного ясно, что эквивалентность техническая и экономическая не совпадают друг с другом. Сахар в корневище свёклы, в вакуум-аппарате заводчика, в амбаре спекулянта и в стакане чая потребителя — одно и то же для техника, но разное для экономиста. Ещё пример: при всяком процессе воздух имеет огромное техническое значение. Напротив, его экономическое значение равно нулю до тех пор, пока пользование им не ограничено необходимостью опять обратиться к технике (например, при искусственной вентиляции); тогда только воздух делается экономической единицей. Дар природы не имеет никакой цены, пока техника его не уловила и не предоставила к услугам человека на основании одного из своих приёмов (гл. VII), т. е. пока он не стал единицей технической.
 
Возьмём ещё экономическую категорию «капитал». Современная экономическая наука различает в капитале производительность (Produktivität) и доходность (Rentenquelle). Нетрудно видеть, что свойство капитала приносить процент не касается техники, т. к. и здесь отношение то же, что и между потребительной и меновой ценностью. Капитал же, как производительная человеческая сила, есть в то же время и техническая категория. Замечательную аналогию капиталу в механике мы находим в энергии. Как капитал бывает оборотным и запасным, так и энергия нам известна в двух состояниях: действия (энергия кинетическая) и запаса (энергия потенциальная) (см. гл. III)».

8. Техника и желание "Итоги науки об искусстве" Семёна Осиповича Грузенберга
Техник всегда решает некоторую задачу. Задачи эти родятся из потребностей человека. Но нельзя сказать, чтобы всякая сознанная потребность образовала собою уже техническую задачу, даже если мы пока устраним из рассмотрения потребности умственные и эстетические (о связи техники с наукой и искусством поговорим дальше), а теперь ограничимся потребностями хозяйственного характера.
                         
                         П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В седьмой главе работы «Технический итог XIX века» (1901) П. К. Энгельмейер (1855–1942) показывает, что техника начинается не с изобретения, а с поставленной задачи. Желание само по себе ещё не техническое действие: оно лишь побуждает человека искать способ его осуществления. Техника возникает тогда, когда человек обращается к природе с вопросом о средствах. Одна и та же потребность может вести к разным техническим решениям. Поэтому развитие техники не есть движение по одному заранее заданному пути, а ряд попыток, в которых человек пробует различные способы достижения цели. Решённая задача даёт технический эффект — определённую работу, выполняемую приспособлением. Этот эффект следует отличать от пользы или выгоды, относящихся уже к области хозяйственной оценки. Энгельмейер обращает внимание на то, что при всём разнообразии изобретений техника подчиняется ограниченному числу устойчивых принципов. Они повторяются в разных отраслях и выражают основные способы человеческого действия: накопление, перемещение, превращение, автоматизм, точность и другие. Тем самым техника предстает как упорядоченная область практики, имеющая собственную логику. Она развивается не случайно, а в рамках определённых приёмов, через которые человек постепенно учится разумно и экономно пользоваться силами природы. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Монгольфьер сидел (1780) в осажденном неприятелями городе и почувствовал необычайно жгучее желание подняться на воздух и перелететь через кольцо осаждавших войск. Желание лететь по воздуху подобно птицам едва ли моложе самой мысли человеческой. Его выдают и ассирийские барельефы крылатых людей и древние мифы, напр. миф о Фаэтоне. Но нельзя сказать, чтобы Монгольфьер, почувствовав только желание поднятия на воздух, уже поставил себе техническую задачу. Нет, побуждаемый этим желанием, он только стал искать техническую задачу, разрешение которой удовлетворило бы его потребности. С этим вопросом он обратился к природе, испытывающей взор, и последний остановился на кучевых облаках (cumuli), так свободно возносящихся вертикально вверх в небесную синеву. Образованный Монгольфьер знал, что подъемной силой облаков служит воздух, более нагретый, чем окружающий. И вот, когда он себе поставил вопрос: нельзя ли человеку подняться, заключив в легкую оболочку нагретый воздух? — он поставил себе техническую задачу, которую вскоре и решил общеизвестным способом.
 
«Технический эффект» — выражение новое. Под выражением технический эффект разумеется словесное определение той работы, которую выполняет данное приспособление. Это то же, что функция данного органа у животного или растения. Таким образом технический эффект ножниц — разрезание надвое твердых тел. Технический эффект насоса — подъем жидкостей, мехов — приведение в движение воздуха.
От технического эффекта надо отличать экономический эффект, т. е. выгоду, доставляемую работой (или точнее техническим эффектом) данного приспособления. Об этом после (гл. VIII). Но пока довольно о целях техники.

 
1. Добывание и устранение. С этого начинается всякий технический процесс. И оканчивается он тем же. Перед началом должны быть собраны в надлежащем месте все нужные материалы и орудия и удалены все мешающие; а в результате должны быть осуществлены все факторы, вызывающие данный технический эффект, и устранены все факторы противодействующие. Сюда относятся: искание, ловля, схватывание, удерживание, укрепление, зажим, защита, пресечение и т. п. Сюда же принадлежат и все приспособления для улавливания сил, так называемые приемники сил. Между прочим этот принцип развился в целые отрасли производства, так называемые добывающие, как то: охота и земледелие (с лесоводством и скотоводством), а также горное дело (с металлургией).

2. Накопление. Аккумуляция. Сюда относятся: запасание, сгущение, сохранение, превращение механической работы в потенциальную энергию, образование запасного капитала и т. п. Переход от первого принципа ко второму иные видят даже в переходе от охоты к скотоводству. Другие видят в этом принципе покорение времени и количества. Наиболее новые, по времени, примеры мы имеем в зерновых складах — элеваторах и в силовых аккумуляторах.
 
3. Перемещение. Перевозка людей и ценностей составляла, как было сказано, исконную заботу техников всех времен и народов. В нашем веке присоединилась задача передавать силы (см. гл. III). Приспособления для той и другой цели нами упомянуты были раньше, да они и достаточно известны, чтобы на них останавливаться. В этом принципе некоторые видят покорение пространства. Он тоже развился в несколько обширных отраслей промышленности, совокупность которых экономическая наука называет транспортом на воде и суше. Будущим векам остается его применение к воздушному пространству.
 
4. Превращение. Сюда принадлежат все вообще способы обработки материалов и превращения энергии из одного состояния в другое. Изменяется форма и величина, количество и качество. Обработка вещества бывает механическая и химическая, часто обе зараз. Для превращения силы современная техника выработала тоже различные приспособления. Примерами в электротехнике могут служить трансформаторы. Технология (гл. II и X), распадающаяся на химическую и механическую, занята преимущественно изучением отдельных проявлений этого принципа, а вся обрабатывающая промышленность, охватывающая собою множество обширных отраслей, есть только его детальная фактическая разработка.
 
5. Освобождение (реле). Заряд в ружье или пушке, как и всякий заряженный аккумулятор, содержит некоторое количество энергии в связанном состоянии. Чтобы ее освободить, нужно затратить работу несравненно меньшую той, которую разовьет освобожденная энергия (см. гл. III). Этот принцип получил в технике нашего века особенно большое развитие. Благодаря ему слабый человек понуждает огромные силы природы работать в достижение своих целей. Он одинаково распространяется и на вещество, чему всякий кран дает пример. Принцип запасания был бы не полон без принципа освобождения. Но надо сказать, что в настоящее время технология еще очень мало выяснила явления, входящие в процессы этого рода.

7. Хозяйственный облик XIX века в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
Машина — это самое типичное техническое произведение. Когда, напр., эстет сравнивает Искусство с Техникой, то чаще всего произведению искусства противопоставляется машина. Мы в своем месте еще коснемся этого сопоставления. Во всяком случае я не затрудняюсь высказать мысль, что если что и распространяет в самых обширных кругах здравые технические воззрения, то это и есть машина вообще и в частности швейная машина, велосипед, фотографический аппарат и в последние годы — пишущая машина.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В шестой главе работы П. К. Энгельмейера (1855–1942) «Технический итог XIX века» (1901) философ рассматривает машину как наиболее характерное произведение техники и как важнейшее средство формирования технических представлений. Именно через повседневные машины человек знакомится с основными принципами технической деятельности — движением, передачей действия и целесообразным устройством. Всякая деятельность человека невозможна без орудий, однако машина представляет собой особый их вид. В отличие от простого инструмента, она содержит внутри себя движущие части и потому способна выполнять работу при посредстве организованного механизма. Тем не менее машина не перестаёт быть средством труда и сохраняет подчинённость поставленной цели. Понятие машины не имеет окончательного определения, поскольку различные исследователи подходили к нему с разных сторон. Энгельмейер выделяет три основных направления теории машин. Технологическая школа исходит из характера выполняемой работы; кинематическая — из движения частей; конструктивная — из формы и взаимного расположения элементов. Каждая из этих точек зрения отражает определённую сторону технической реальности и потому не может быть признана единственно верной. История развития теории машин показывает, что её формирование тесно связано с развитием самой техники. От античных (инженерных) представлений о машине как средстве перемещения тяжестей техника постепенно переходит к научно организованному машиностроению XIX века, опирающемуся на систематическое обучение и расчёт. В трактовке Энгельмейера машина предстает не как самостоятельная сила, а как упорядоченное орудие человеческой деятельности, в котором закрепляется технический замысел и опыт. Через машину техника приобретает устойчивую форму и становится особой областью культуры, направленной на практическое осуществление человеческих целей. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Правда, есть еще одна машина, очень старая, всецело вошедшая в домашний обиход человека, даже можно сказать сросшаяся с ним, — это часы.
 
Но эта машина нас ничему не научает: она до того совершенна, до того безотчетно выполняет свою службу, что мы об ней не думаем, как не думаем о своих глазах, пока они здоровы. Только когда часы останавливаются, мы об них и вспоминаем.
 
Как выше было сказано (гл. V), машина в текущем веке сделалась из средства — целью. Но она ни минуты не перестает быть и средством, т. е. орудием работы. Более общее понятие есть «орудие». Без орудий не обходится никакая деятельность человека: только мыслитель, оратор и певец довольствуются теми орудиями — органами, которые выработал в своем организме; но уже письменная передача речи и музыки требует орудий. В технике же роль их особенно видна.
 
Слово «орудие» имеет опять два смысла: общий, т. е. обозначая совокупность всех вообще вещественных приспособлений для выполнения какой-нибудь работы, и частный, обозначая ту именно часть приспособления (и машины), которая непосредственно выполняет данную работу, как, напр., челнок в ткацком станке, сверло в сверлильной машине. Эти последние называются также инструментами, безразлично, приводятся ли они в движение рукой человека или машиной.
 
Теперь, давая ближайшее определение понятию машина, мы должны сказать, что в наши дни оно еще не выработано окончательно и служит предметом пререкания между разными авторитетами. Но мы можем обойти все спорное и подойти довольно близко к истине, сказавши, что машина есть орудие, имеющее внутренние движущие части.
 
Что же до разногласия авторитетов, то оно коренится очень просто, только в различных точках зрения на машину и, как это ни покажется странным, но это обстоятельство здесь впервые выставляется на вид. Дело в том, что, оглядываясь назад на обширную литературу по теории машин, мы замечаем, что их обсуждали разные авторы с трех различных точек зрения, а именно:
 
с точки зрения исполняемой работы. Мы называем ее технологической теорией машин;
с точки зрения движений частей. Мы ее назовем кинематической теорией машин;
с точки зрения форм частей и целого. Мы ее назовем конструктивной теорией машин.
 
Наконец, машина и ее работа служат еще предметом исследования экономистов.
 
Судьба машины всегда шла параллельно с судьбою самой Техники. В древности, как мы сказали, техника служила преимущественно делам передвижения. Сообразно этому мы находим и первое по времени словесное определение машины у римского техника Витрувия, который говорит: «Машина есть материальная совокупность, преимущественно приспособленная к передвижению тяжестей». Это древнее определение исходит, как видно, из исполняемой машиной работы и является вместе с тем первым технологическим определением машины, пионером которого, по возобновлению, явился пятнадцать лет тому назад Hartig, а теперь Beck.
 
Что касается до кинематической школы, то она родилась в начале текущего века в первой технической школе, Парижской, трудами: Monge, Carnot, Hachette, Lanz, Bétancourt, Borgnis, Coriolis, Poncelet.
 
Почему зародилась она там? Потому что, как мы видели, теория машин вообще появилась боковым отростком механики.Но полное выражение получила кинематическая школа в Германии в лице Reuleaux (1875), продолжателями которого в настоящее время являются: Grashof, T. Rittershaus и Gust. Herrmann.
 
Наконец, отцом третьей школы теории машин, конструктивной, явился Redtenbacher в пятидесятых годах текущего века. Дальнейшую разработку она получила в руках Reuleaux, Bach’a и др. В настоящее время она составляет важный предмет преподавания во всякой технической школе под названием «Машиностроение»…».

6. Понятие "техника" в работе «Технический итог XIX века» П. К. Энгельмейера
Несмотря на то, что техника сделала за последние два века огромные шаги, радикально изменившие ее внешность, тем не менее — и это может показаться странным — слова «техника», «техник», «инженер», «механика» и «машина» в своей сущности означают то же, что в классические времена греков и римлян.
 
                          П. К. Энгельмейер «Технический итог XIX века»
 
В работе П. К. Энгельмейера (1855–1942) «Технический итог XIX века» (1901) пятая глава посвящена анализу основных технических понятий и их смысловой неустойчивости. Несмотря на стремительное развитие техники в XIX веке, сами термины — «техника», «техник», «инженер» — продолжают употребляться в различных, нередко противоречивых значениях. Энгельмейер показывает, что исторически техника понималась как умение и искусство осуществления цели. В новое время она всё более связывается с хозяйственной деятельностью и преобразованием природы, формируя вокруг человека искусственную среду, приспособленную к его потребностям. В этом смысле техника выступает как обратный процесс по отношению к естественной эволюции — как приспособление природы к человеку. Рассматривая становление технической профессии, автор подчёркивает неопределённость границ между техником и инженером, различающихся в разных странах и системах образования. Однако при всех внешних различиях техническая деятельность не сводится к простому исполнению: она требует инициативы, самостоятельности, практического чутья и решительности. В основе этих качеств лежит творческая способность, благодаря которой техника предстает как глубоко укоренённая форма человеческой деятельности. Обратимся к фрагментам текста:
 
«Греческое слово techne и латинское technica употреблялось и в промышленности, и в торговле, в ремесле и в искусствах, в риторике, медицине, науке и литературе. Везде оно обозначало умение и средства, необходимые для достижения какой-либо цели, для приведения в исполнение какого-нибудь плана. По латыни technicus чаще всего означало учителя искусства, а наравне с этим и практического деятеля. Этимология слова «инженер» тоже очень любопытна. Латинское слово ingenium, из которого произошло итальянское ingegno, французское ingénieux и английское ingenious, означает почти то же, что древнее русское слово «измышленный», то есть «искусно выполненный», вместо которого теперь осталось слово «измышление», то есть умение найтись в разных практических затруднениях. Англичане до сих пор называют engineer’ом всякого техника и перенесли это слово и на машину — engine.
 
Слова «машина» и «механика» имеют также своих предков в греческом и латинском языках. В недавнее время Т. Бекк указал на то, что у Гомера часто встречаются слова μηχός, μηχανή в смысле искусственного приспособления и пользования им. Греческое же слово μηχανή и латинское machina прямо означают — машина.
 
Последнее переносилось и на духовную область, и слово machinari означало хитроумное осуществление какого-нибудь плана, даже с легким оттенком иронии, так же как у нас, например, приходится слышать: «как подвел махинацию!» — это-де механик.
Прежде всего слово техника употребляется в общем и широком смысле; так, например, говорят про технику музыканта, живописца, скульптора, писателя, актера, оратора, учителя, врача, исследователя, даже про технику законодателя и администратора. В этом же смысле говорят и о «технических выражениях» какого бы то ни было специалиста, понятных только ему. В этом, общем, смысле каждый род деятельности человека имеет свою технику.
Рядом с этим «техника» употребляется и в узком смысле, означая более специально деятельность техника по профессии, как человека, достигающего практических, хозяйственных целей. Так что когда мы встречаем слова «техника» или «техник» одни, без предикатов, то мы их относим к хозяйственной деятельности.
 
Несмотря на все разнообразие приведенных характеристик, они имеют много общего и в своей совокупности верно схватывают отдельные существенные признаки понятия техники. Повторяем, что мы постараемся внести возможную ясность определений и точность границ. Но достигнуть этого будет можно только, пройдя предварительно по границам, отделяющим технику от разных наук с одной стороны и с другой — от разных искусств.
 
Немного раньше, на переломе столетий, появился старший брат техника — промышленник, так называемое третье сословие. Но тогда как третье сословие вступило на европейскую сцену как Мефистофель в «Фаусте», с громом, огнем и мечом Великой французской революции, техника вошла мирно и незаметно, и прежде чем современники без усилий поняли, кто это, всякий его уже знал.
 
Соображая вышесказанное, а именно то, что техника есть исполнительный орган всякой деятельности, неудивительно, что техническое сословие не только не являлось конкурентом никакому другому, но, наоборот, всем являлось желанным гостем и пособником.
 
В пятидесятых годах возник вопрос: какая наиболее целесообразная подготовка для машинного техника? В следующее десятилетие явился такой же вопрос относительно химика, а в восьмидесятых годах — относительно электротехника.
 
Повторяем, что и эти категории еще не вполне кристаллизовались. Во Франции, Германии, России, Бельгии и Швейцарии инженерами называют лиц, окончивших высшее специальное училище. Таковы инженер-механик, химик и архитектор, гражданские, горные, путей сообщения и геодезии, морские и электротехники. В Германии есть еще культур-инженеры — специалисты по мелиорации сельского и водного хозяйства и лесоводства. В Америке же и Англии инженером, как сказано, называется всякий техник, и этой неопределенности не избег даже знаменитый Институт Гражданских и Механических Инженеров Англии, определивший деятельность инженера как «искусство направлять большие источники силы и материи природы на потребу человека».
 
Возвращаясь к словам «инженер» и «техник», мы можем сказать, что на долю инженера выпадает дает деятельность творческая и направляющая, на долю техника — исполнение. Но, вглядываясь ближе в деятельность и этих последних, мы замечаем ведь, наравне с неизбежными специальными познаниями и житейским опытом, основные требования на самодеятельность, инициативу, присутствие духа, сообразительность, сметку, решительность, глазомер и специальное чутье, такт. А во всех этих способностях скрыта одна пружина — творческая способность. Так глубоко заложена в человеческой сути техническая деятельность!».