Самоуверенный ковбой и «дипломатический делец»
Генри Киссинджер был любопытным продуктом своего времени. Его не отличала солидная теоретическая подкованность, как это было в случае со Збигневом Бжезинским. Ему не пришлось, как Джеймсу Бейкеру, быть у руля американской дипломатии в финальный период «холодной войны». Киссинджеру, если говорим про его активные годы, выпала иная участь: держать внешнеполитический курс США незыблемым в эпоху глобальной турбулентности.
Сегодня принято говорить о завершении Вьетнамской войны и потеплении американо-китайских отношений, как успехах работы Киссинджера в президентских администрациях Ричарда Никсона и Джеральда Форда. Но путь бывшего советника по национальной безопасности и государственного секретаря отмечен не только победами. Генри Киссинджеру важнее всего было личное убеждение в собственной правоте, как приверженца «реальной политики». А она, порой, штука непредсказуемая.
Например, чрезмерная поддержка израильского правительства Голды Меир в войне Судного Дня привела к резкому ухудшению отношений с арабским миром. Знаменитое нефтяное эмбарго 1973 года – это провал дипломатии Белого Дома. Тут, конечно, можно спорить, какая часть вины у Киссинджера, все-таки кредит на оружие под два миллиарда долларов был решением президента США Ричарда Никсона. Свою работу, кстати, Киссинджер, будучи госсекретарем, выполнил с блеском: он «воздействовал» на президента Египта Анвара Садата, дабы тот убедил короля Саудовской Аравии Фейсала отменить эмбарго. «Воздействие», конечно, выражалось в обещаниях поставлять американское оружие. Яркий пример тактического приема qui pro quo – «одно за другое».
Кстати, про эмбарго – по Киссинджеру ударило, скорее, собственное самолюбие, чем кризис американской экономики и рост протестного настроения в отдельных штатах. Госсекретарю всегда импонировал образ романтического ковбоя, которому дела нет до нужд гражданского населения. Он своими действиями внушал уверенность, а временные трудности воспринимались неотъемлемой частью любого долгосрочного процесса. За такие сравнения, причем высказанные в интервью, Киссинджер чуть не поплатился фавором Никсона, но американский президент быстро сменил гнев на милость, поскольку понял, что других таких «дипломатических дельцов» днем с огнем не сыскать.
«Дипломатический делец» – это, на самом деле, комплимент в адрес Генри Киссинджеру. В отличие от современных внешнеполитических акторов, из стана «коллективного Запада», Киссинджер не обладал эмоциями и не имел пристрастия или антагонизма к конкретной стране. Турция и Греция в борьбе за Крит, отношения Ирана с Ираком, советско-израильские противоречия, проблема двух Китаев, Вьетнам – это были вызовы для Генри Киссинджера и потенциальные угрозы для национальной безопасности США. Хладнокровие и лавирование с максимальным результатом – вот что отличало подход госсекретаря. К своим преемникам на посту госсекретаря Киссинджер относился плохо, как раз за отсутствие успеха. Блестящая характеристика от него в адрес внешнеполитического подхода администрации Джимми Картера: «У нас одновременно худшие отношения с врагами и худшие отношения с союзниками».
Генри Киссинджер был любопытным продуктом своего времени. Его не отличала солидная теоретическая подкованность, как это было в случае со Збигневом Бжезинским. Ему не пришлось, как Джеймсу Бейкеру, быть у руля американской дипломатии в финальный период «холодной войны». Киссинджеру, если говорим про его активные годы, выпала иная участь: держать внешнеполитический курс США незыблемым в эпоху глобальной турбулентности.
Сегодня принято говорить о завершении Вьетнамской войны и потеплении американо-китайских отношений, как успехах работы Киссинджера в президентских администрациях Ричарда Никсона и Джеральда Форда. Но путь бывшего советника по национальной безопасности и государственного секретаря отмечен не только победами. Генри Киссинджеру важнее всего было личное убеждение в собственной правоте, как приверженца «реальной политики». А она, порой, штука непредсказуемая.
Например, чрезмерная поддержка израильского правительства Голды Меир в войне Судного Дня привела к резкому ухудшению отношений с арабским миром. Знаменитое нефтяное эмбарго 1973 года – это провал дипломатии Белого Дома. Тут, конечно, можно спорить, какая часть вины у Киссинджера, все-таки кредит на оружие под два миллиарда долларов был решением президента США Ричарда Никсона. Свою работу, кстати, Киссинджер, будучи госсекретарем, выполнил с блеском: он «воздействовал» на президента Египта Анвара Садата, дабы тот убедил короля Саудовской Аравии Фейсала отменить эмбарго. «Воздействие», конечно, выражалось в обещаниях поставлять американское оружие. Яркий пример тактического приема qui pro quo – «одно за другое».
Кстати, про эмбарго – по Киссинджеру ударило, скорее, собственное самолюбие, чем кризис американской экономики и рост протестного настроения в отдельных штатах. Госсекретарю всегда импонировал образ романтического ковбоя, которому дела нет до нужд гражданского населения. Он своими действиями внушал уверенность, а временные трудности воспринимались неотъемлемой частью любого долгосрочного процесса. За такие сравнения, причем высказанные в интервью, Киссинджер чуть не поплатился фавором Никсона, но американский президент быстро сменил гнев на милость, поскольку понял, что других таких «дипломатических дельцов» днем с огнем не сыскать.
«Дипломатический делец» – это, на самом деле, комплимент в адрес Генри Киссинджеру. В отличие от современных внешнеполитических акторов, из стана «коллективного Запада», Киссинджер не обладал эмоциями и не имел пристрастия или антагонизма к конкретной стране. Турция и Греция в борьбе за Крит, отношения Ирана с Ираком, советско-израильские противоречия, проблема двух Китаев, Вьетнам – это были вызовы для Генри Киссинджера и потенциальные угрозы для национальной безопасности США. Хладнокровие и лавирование с максимальным результатом – вот что отличало подход госсекретаря. К своим преемникам на посту госсекретаря Киссинджер относился плохо, как раз за отсутствие успеха. Блестящая характеристика от него в адрес внешнеполитического подхода администрации Джимми Картера: «У нас одновременно худшие отношения с врагами и худшие отношения с союзниками».