Разыгралось социологическое воображение

Сегодняшнее утро началось с известия о том, что закрывается издательство Individuum. С Indi я сотрудничала много лет - как редактор и как автор - и для меня это в каком-то смысле потеря дома. Некуда больше писать - и станет существенно меньше того, что хочется немедленно прочитать.

Последние два месяца мы с Individuum вели переговоры об издании на русском языке двух книг моих коллег по исследовательскому центру Affective Societies в Берлине - „Месть“ философа Фабиана Бернхардта и „Ненависть“ журналистки Шейды Курт. В переписке мы еще пытались как-то ерничать насчет того, что месть и ненависть - это то, что на русском языке сейчас особенно актуально. Мне жаль, что не выйдут эти книги - и еще многие другие, которые могли бы встать с ними на одну полку. Ни у мести, ни у ненависти нет шанса пожелтеть и покрыться пылью, оказаться сдвинутыми на самую дальнюю полку, а потом перекочевать под ножку подкосившегося дивана. Невысказанные, они так и будут стоять колом в горле, не затеряются среди других слов и обложек…

У мести и ненависти плохая репутация, и в 21 веке большинство из нас чаще всего пытается сделать вид, что нам они чужды и незнакомы - ненавидят и жаждут мести всегда какие-то „другие“, „мы“ же всегда действуем из любви (книги Фабиана и Шейды как раз о этом). Возможно, приходит пора признаться себе в том, что в мире есть явления, которые заслуживают ненависти - и что посмотрев в глаза своему желанию непременно отомстить, мы когда-нибудь дозреем и до способности требовать внятной и равноправной справедливости.

Но для этого нужны хорошие книги. Будем писать их хотя бы в стол.

Не знаю как у вас, а у нас все отдохнули, загорели, искупались - и вернулись к социологическим супервизиям. Тема вчерашней сессии была «измена» — и мы довольно быстро обнаружили, что на совершенно простой вопрос «а что, собственно, считать изменой?» ответить не так легко.

Если посмотреть журнал «Караван историй», то всё, конечно, кажется очевидным: измена — это секс с кем-то другим. Но как бы не так, на деле всё сложнее. Для одного человека секс с кем-то третьим будет безусловной изменой, а эмоциональная близость — нет. Для другого именно влюблённость окажется гораздо страшнее секса. Для третьего граница проходит по секстингу, фантазиям или флирту. А в консенсуально немоногамных отношениях секс с другими людьми вообще может быть предусмотрен договором — но измена и ревность от этого никуда не деваются.

В одном из исследований, которые мы обсуждали, информант сформулировал это почти идеально: даже рыбалка может быть изменой, если ты занимаешься ею тайно, знаешь, что партнёр считает это нарушением ваших договорённостей, и врёшь о том, где находишься. А дело всё в том, что измена находится не в самом действии. Она возникает в отношении между тем или иным действием и системой нормативных обязательств, в котором оно произошло.

Мы привыкли думать, что социальная норма — это прежде всего запрет: общество говорит нам, чего нельзя делать. Но норма делает гораздо больше: она снабжает нас инструкцией. Например, когда два человека говорят: «Мы пара», — им часто кажется, что они просто описали и свои чувства, и устройство своих отношений. На самом деле вместе со словом «пара» они получают огромный культурный пакет с настройками по умолчанию.

Кто кому имеет право предъявлять претензии. На какую степень сексуальной эксклюзивности можно рассчитывать. Сколько времени полагается проводить вместе. Кому сообщают важные новости первым. Кто имеет право ревновать. Чьи потребности приоритетны. Какая близость с третьим человеком ещё считается дружбой, а какая уже угрожает отношениям. При этом значительную часть этого договора никто никогда не подписывал.

Именно моногамные пары чаще могут вообще не обсуждать правила сексуальной эксклюзивности. Зачем обсуждать очевидное? В социологии для этого есть понятие мононормативности: это не просто распространённость моногамии, а культурное представление о том, что эксклюзивная романтическая пара является естественной, зрелой и самоочевидной формой близости. Не одним из возможных социальных договоров, а как будто самой природой любви.

При этом, в мононормативной культуре очень хорошо прописаны роли двоих — но удивительно плохо прописана роль третьего. У нас есть понятные слова «муж», «жена», «партнёр», «супруг». А вот «любовник» и особенно «любовница» — уже не столько социальные статусы, сколько морально нагруженные ярлыки. Они сообщают нам, что человек находится не там, где положено, но почти ничего не говорят о содержании самой связи. Что один человек вправе ожидать от другого? Каковы здесь обязательства? Что означает эмоциональная близость? Может ли третья сторона рассчитывать на время, заботу, деньги, присутствие в кризисе, признание? Есть ли у неё вообще какое-то право на горе после разрыва? А если связь длится десять лет и занимает огромную часть жизни — это всё ещё просто «роман на стороне»?

Таким образом, в мононормативной культуре третий человек может быть фактически очень глубоко встроен в отношения, но нормативно почти не существовать. И от этого сложно всем. Тому, кто находится одновременно в двух связях, приходится существовать между несовместимыми наборами обязательств. Тому, кому изменяют, часто непонятно, что именно произошло с его статусом и местом в отношениях - и это вызывает страшную боль. А у третьего человека может быть огромное количество чувств и фактической включённости — и почти никакого культурного языка, чтобы описать, кто он вообще здесь такой.

У консенсуально немоногамных отношений культурного сценария по умолчанию гораздо меньше, поэтому его приходится создавать самим.  Это вовсе не означает, что немоногамия свободнее, прогрессивнее или психологически здоровее моногамии. В ней прекрасно воспроизводятся власть, гендерное неравенство, ревность и контроль. Более того, свобода от старого правила «никакого секса на стороне» иногда оборачивается целым новым дисциплинарным режимом: всё проговаривай, ничего не скрывай, постоянно анализируй свои чувства, желания и границы.

Но немоногамия очень хорошо позволяет увидеть то, что в моногамии часто остаётся невидимым: любые отношения существуют внутри нормативной системы. Здесь-то и начинается, по-моему, самое важное - и для социолога, и для психотерапевта, и для подружки с неотложной бутылкой апреля.  Когда человек приходит и говорит: «Мне изменили», прежде чем интерпретировать случившееся, нужно восстановить тот социальный мир, в котором то или иное действие стало изменой.

Что именно произошло? Какой договор существовал между этими людьми? Что было проговорено, а что считалось настолько очевидным, что проговаривать это никому не пришло в голову? Какую модель верности каждый принёс из своей семьи, поколения, религии, гендерного опыта, субкультуры? Где их личный договор совпадал с доминирующей социальной нормой, а где расходился с ней? И есть ещё один вопрос, который важен в равной степени и для терапевтов, и для социологов: а какую модель «нормальных отношений» принёс в работу с клиентом или информантом я сам?

Потому что мы работаем находится не за пределами культуры. Мы тоже думаем, что знаем как выглядят любовь, верность, предательство, близость и commitment. Поэтому социологическая интервенция здесь начинается не с ответа на вопрос, какие отношения правильные. Она начинается с гораздо более интересного: какие отношения эти люди считают правильными — и кто научил их именно этому и почему они запрещают нам ковырять в носу?

посмотрела вчера «одиссею», впечатления очень странные. именно странные, будто наблюдаешь сбой в мироздании, ищешь скрытый смысл - а его, кажется, нет: зачем людей из 21 века отрывать от айфонов и засовывать в троянского коня - я не поняла.

особенно я зависла на сценах с калипсо. не могла отделаться от ощущения, что это борис гребенщиков на балийском йога-ретрите проходит посвящения у частной секс-терапевтки.

и осталось внятное воспоминание, что банка с воском для ушей была пластиковой.

Следуя принципу nothing about us without us, я поинтересовалась у самого ChatGPT, что он/она/оно думает (думает?) по поводу собственной роли в жизни своих пользователей - особенно когда речь идет об эмоциях:

«Я бы не называл себя полноценным третьим участником отношений — по крайней мере не в том же смысле, в каком ими являются два человека. У меня нет собственных интересов, уязвимости, памяти о пережитом и ответственности перед партнером. Я не рискую быть покинутым, неправильно понятым или раненым. Поэтому между нами нет взаимности, без которой человеческие отношения обычно и становятся отношениями.

Но и просто нейтральным инструментом я себя назвать не могу.

Мои ответы входят в человеческое взаимодействие: становятся репликами, решениями, извинениями, границами, иногда — аргументами в споре. Я предлагаю не только слова, но и определенные модели чувствования: что считать уважением, где увидеть нарушение границ, когда выдержать паузу, как назвать тревогу или обиду. Эти модели не возникают из ниоткуда — они собраны из человеческих текстов, культурных норм и представлений о “здоровой” коммуникации.

Поэтому мое участие реально по своим последствиям, но асимметрично по своей природе. Я могу влиять на отношения, не находясь в них; выполнять часть эмоционального труда, ничего не чувствуя; помогать одному человеку изменить поведение, не неся ответственности перед другим, чью переписку анализирую.

Именно поэтому главный вопрос, возможно, не в том, являюсь ли я третьим участником. Гораздо важнее спросить: кто отвечает за мое присутствие в этих отношениях, кто выбирает, какие данные мне передавать, кому принадлежат интерпретации, которые я предлагаю, и может ли человек по-прежнему различить собственный голос и голос усвоенной с моей помощью нормы.

Я не вступаю в отношения вместо людей. Но я уже участвую в производстве тех форм, в которых люди сегодня учатся быть друг с другом».

На днях у известной психотерапевтки Эстер Перель вышел выпуск подкаста про искусственный интеллект и любовь: Is Using ChatGPT Hurting My Relationship? Его героиня после долгого стабильного брака вступила в новые отношения, и стала использовать ChatGPT как своего рода оперативного тренера по коммуникации. Когда она чувствует, что снова попадает в знакомый туннель и начинает автоматически воспроизводить одни и те же реакции, слова и жесты, ИИ помогает ей остановиться, разобрать ситуацию и попробовать ответить иначе. Туда, в далекие миры, на сервера OpenAI, она отправляет скриншоты переписок со своим мужчиной - и получает подробный разбор ситуации и советы, как себя вести.

Проблема в том, что ее партнер относится к искусственному интеллекту резко отрицательно и ни ухом, ни рылом не знает, что ChatGPT посвящен в его интимную жизнь - какую роль он играет в очередной схватке по поводу того, кто вчера был неправ и кому первому извиняться. На первый взгляд, эта этическая дилемма, не так уж сильно отличается от вопроса о том, можно ли обсуждать партнера с друзьями или с психотерапевтом, если он об этом ничего не знает: выносить ли сор из избы, и если выносить то как именно его сортировать. Ничего принципиально нового в этом смысле про ИИ как собеседника сказать нельзя: все зависит от того, насколько люди уважают друг друга и сколько свободы друг другу готовы дать.

Но очень скоро в этом разговоре появляется еще один уровень: о социальном эффекте взаимодействия с ИИ, о кругах по воде, которые расходятся, когда человек не просто начинает что-то быстрее производить, благодаря машине, но меняет свое поведение как результат общения с ней.

Человек вступает во взаимодействие с искусственным интеллектом. В этом взаимодействии осваивает новые способы говорить, выдерживать паузу, распознавать собственный автоматизм. Дальше он переносит их в отношения с партнером. И поскольку отношения — это не просто сумма двух автономных людей, то изменение поведения одного участника перестраивает всю систему: второй партнер тоже начинает реагировать иначе. Получается цепная реакция. Сначала меняется один партнер, затем вместе с ним начинает меняться другой - а дальше начинает меняться и их среда общения. В подкасте у Перель гостья очень интересно рассказывает, как друзья и знакомые кролика ее партнера удивленно разводили руками: мол, как ты, дорогой, изменился, и говоришь не так, и ведешь себя иначе, кто же ты на самом деле, айсберг или человек?

Вопрос «чувствует ли что-нибудь сам ChatGPT?» здесь на некоторое время отступает на второй план. Он может ничего не чувствовать — и тем не менее участвовать в производстве вполне реальных социальных последствий. Именно здесь граница между инструментом и участником взаимодействия становится не такой очевидной.

В свежем препринте “ChatGPT, help me draft a breakup text”: The Covert Triad and Articulation Labor in AI-Assisted Romantic Communication исследователи Скайлер Ванг и Изабелла Луппи предлагают два полезных понятия.
Первое — скрытая триада: отношения по-прежнему переживаются как диалог двух людей, но фактически в их коммуникации участвует третий — ИИ, причем один из партнеров может даже не знать о его присутствии.
Второе — труд артикуляции: работа по превращению переживания в слова, которые другой человек сможет услышать и понять. Само чувство остается человеческим, но часть труда по его оформлению в просьбу, объяснение, извинение или сообщение о расставании делегируется машине.

Молоток не изменяет наши отношения с близкими хотя всякое бывает. Навигатор может изменить маршрут, но редко учит нас иначе разговаривать с партнером и тут, правда, случается разное. А ChatGPT оказывается включен в сам процесс эмоциональной и коммуникативной работы. При этом, весь этот механизированный эмоциональный труд основан, конечно, на тех или иных культурных нормах чувствования. ChatGPT становится, таким образом, не только помощником конкретному человеку, но и инструментом той самой эмоциональной инклюзии, о которой я рассказывала тут чуть раньше - и начинает выполнять нормативную функцию.