Манцветов. Информационная гигиена и экология личности

С 1 сентября в России заработал неожиданный механизм: человек может через Госуслуги запретить самому себе азартные игры минимум на год. Нельзя делать ставки, играть в легальных казино, а отменить решение досрочно невозможно. За первый месяц таким запретом воспользовались больше 70 тысяч человек.

Друзья, достаточно редко бывает, когда мы можем посчитать эффект государственной меры буквально в человеческих жизнях. Смотрите, в статье про то, как биология наказывает за ложь я приводил статистику, что риск суицида у страдающего игорной зависимостью в 8,5 раз выше, чем в среднем по популяции. ВОЗ вообще опирается на результаты шведского исследования лудомании, которое говорит о 15-ти кратном риске, но я буду более консервативен.

Итак, средняя смертность от самоубийств в России составляет около 7,8 случая на 100 тысяч человек в год по данным 2023.
Среди 70 тысяч поставивших запрет это примерно 5,46 смертей в год. Дальше умножаем на коэффициент 8,5 и получаем 46,4 смертей из которых 5,46 и так произошли без игровой зависимости.
В итоге получаем избыточный риск суицида связанный с принадлежностью к группе лудоманов как 40,91.

40 человеческих жизней среди первых 70 тысяч человек, пускай даже как и теоретический расчет.

Россия фактически запустила огромный естественный эксперимент. Через несколько лет можно будет сравнить людей, установивших самоограничение, с похожими по возрасту, полу и игровой активности людьми, которые этого не сделали, и увидеть сколько конкретно смертей удалось предотвратить.

Такую статистику хотелось бы увидеть не ради статистики.

Запретить самому себе играть можно здесь.

Для меня истории Вероники и Сергея иллюстрируют предел избитой фразы о стойкости. Нельзя бесконечно давить на живую систему и ждать, что она будет повышать своё качество.

Россия пятый год живет рядом (а для кого-то и внутри) с войной, и я вижу, как сужаются возможности, растут риски и ухудшается экономическая среда. Одновременно становится больше запретов, ограничений и непредсказуемости. Чувствуется накопившаяся у людей усталость, которая не имеет выхода.

Приспосабливаться к изменениям можно бесконечно, человек ведь не зря – машина для адаптации. Найти новый маршрут, заменить поставщика, перестроить схему, установить очередную программу обхода, отказаться еще от одного инструмента. Но сумма этих адаптаций складывается в постоянный налог на внимание и волю. Они создают жизнь, где слишком много сил уходит не на развитие, а хотя бы на сохранение уже достигнутого.
 
И вот здесь услышанное от кого-то или сказанное себе, что трудности должны сделать тебя сильнее может привести к нам эффекты второго порядка.

Сначала человек истощен происходящим. Потом начинает стыдиться своей усталости. Ему кажется, что правильный, сильный человек обязан был превратить испытание в точку роста, стать мудрее и эффективнее. Он продолжает нагружать себя, хотя нуждается в восстановлении, и ругает за отсутствие энергии систему, которая уже давно работает на износ.

А еще эта фраза очень удобна для тех, кто создает плохие условия.
Жестокий родитель говорит, что готовит ребенка к жизни. Плохой руководитель называет постоянную перегрузку закалкой. Общество романтизирует стойкость людей, которым не предоставило ни безопасности, ни поддержки. Если страдание само по себе полезно, то предотвращать его вроде бы и не обязательно.

Не надо ремонтировать лестницу, ведь падения укрепляют характер.
 
При этом сама идея роста через трудности, конечно, работает, и даже тяжелый опыт бывает источником развития. Только оно является не следствием травмы, а той работы, которую выполнили человек и среда вокруг него.

В спортзале вес подбирается по силам, сложность растет постепенно, мышцы получают напряжение, после которого им дают восстановиться. У нагрузки есть начало, конец и понятный смысл. Если каждый день увеличивать вес и отнимать питание, мы получим не атлета, а пациента травматолога (а то и психиатра).

Хроническое, разрушительное давление не оставляет времени на восстановление, не дает влиять на ситуацию и угрожает ключевым жизненным опорам. Внимание сужается до ближайших угроз, решения принимаются короче и жестче. Становится сложнее терпеть неопределенность, учитывать чужую точку зрения и строить далекие планы.

Получается, что укрепляет завершенный цикл: усилие, отдых, восстановление, перестройка. Такая нагрузка расширяет свободу, после нее возникает больше сил и навыков, больше доступных решений и доверия к себе.

Нужно время, в котором ничего нового не рушится и обстановка, где не приходится постоянно ждать следующего удара. Люди рядом, способные выдержать чужую боль, не обесценить ее и не забрать управление. Возможность назвать случившееся, посмотреть в себя, отделить событие от вывода «со мной что-то не так». Возможность попробовать новые способы жить и убедиться, что мир отвечает не только насилием.

Это может показаться парадоксальным, но иногда рост начинается с отказа требовать от себя этого самого роста.

Можно признать: это не сделало меня сильнее. Это было слишком долго, слишком тяжело или просто не дало желаемого. Возможно, оно причинило вред и оставило лишь усталость. Я справился настолько, насколько мог и теперь мне нужны не новые испытания, а возвращение.

В нашей культуре, во многом построенной на идеях терпения и преодоления, восстановление требует от человека большого мужества. Нужно снизить планку, отказаться от некоторых задач, попросить помощи, выстроить границы, оплакать то, что потеряно. Снова учиться отдыхать без вины и строить планы дальше ближайшей аварийной ситуации. Возвращать не героизм, а нормальную человеческую жизнь.

Поэтому я предлагаю другую, не такую поэтическую, но куда более полезную формулу: сильнее нас делает завершенный цикл адаптации.

Нагрузка закончилась. Я восстановился и понял, что произошло. Получил помощь там, где собственных сил не хватило. Сохранил способность любить и не передал полученную боль дальше. Штурвал снова слушается моих рук.

А сила может прийти потом. Но не наградой за страдание, а как результат аккуратной заботы о себе.

Есть фразы, которые звучат настолько хорошо, что мы перестаем задумываться об их истинной применимости.

«Что не убивает, делает нас сильнее» как раз из таких. Она короткая, упругая, в ней есть обещание справедливости: если жизнь забрала у тебя что-то важное, значит, взамен обязательно выдала силу. Страдание не пропало зря, потери стали удачной инвестицией, а шрамы превратились в броню.

Жаль только, что наша психика работает не так.

Можно научиться лучше держаться во время шторма, потому что слишком долго живешь на палубе. Можно заранее чувствовать перемену ветра, крепче вязать узлы, быстрее убирать то, что смоет за борт. Но если шторм не заканчивается, корабль не становится прочнее. Изнашиваются снасти, устает команда, корпус накапливает напряжение. То, что судно все еще на плаву, говорит о его прежнем запасе прочности, но не о том, сколько его еще осталось.

Мы видим человека, который продолжает жить, и делаем вывод, что случившееся пошло ему на пользу. Но он мог выжить ценой здоровья, способности радоваться и строить далекие планы. Он мог стать собраннее, но тревожнее. Самостоятельнее, но за счет потери веры в кого бы то ни было. Невозмутимее, но только потому, что научился ничего не чувствовать.

Снаружи это выглядит как сила, но на деле может оказаться намертво вросшей привычкой к аварийному управлению.

Мне кажется, что Ницше, произнеся эту фразу, совершил подлог. Спутал выживание с укреплением.
 
Часть первая. Дети, у которых не было выбора.

Я помогаю фонду «Мы – выбрали жизнь», который работает с зависимыми, и там много совсем молодых ребят. Не золотая молодежь, решившая со скуки поэкспериментировать с веществами и томно улетевшая в рехаб, а люди, у которых за плечами тяжелое детство, насилие, заброшенность и множество очень плохих решений, принятых теми, кто должен был их защищать. С разрешения фонда хочу познакомить вас с ДВУМЯ из них.

Чат-боты и одиночество.

За последние месяцы вышли два исследования, которые складываются в специфическую картину. В первом изучали 1131 пользователей Character.AI. Люди с небольшим кругом живых контактов чаще обращались к ботам именно за компанией и эмоциональной поддержкой. Такое использование приводило к ухудшению самочувствия на длинной дистанции, особенно когда общение становилось интенсивным и содержало много личных признаний.

В другом годовом исследовании повышенное чувство одиночества предсказывало более частое социальное использование чат-ботов через четыре месяца. Рост такого взаимодействия, в свою очередь, предсказывал дальнейшее усиление изоляции.

Оба исследования указывают на вполне живой цикл: одиночество толкает человека к синтетическому собеседнику, тот приносит облегчение, но при определенном способе использования не выводит из одиночества, а помогает в нем обжиться.

Чтобы понять, как это возможно, важно разделить потребность и способ ее удовлетворения. Одиночество не означает, что человеку просто не хватает общения. За ним обычно стоят потребности в привязанности, принятии, принадлежности, иногда в собственной значимости для других. Разговор с ботом выглядит как весьма удобный способ удовлетворения этих потребностей, поскольку собеседник всегда доступен, терпелив и склонен подхалимничать.

Это напоминает суррогат, характерный для зависимостей: он дает быстрый сигнал награды, но не удовлетворяет исходную потребность. Психика ищет близость и принадлежность, а получает лишь их убедительные языковые признаки.

При этом облегчение от такого общения вполне реально. Эмоциональная система реагирует на сигналы внимания, понимания, принятия и предсказуемости, которые современный бот умеет выдавать очень точно. Напряжение снижается, мысли упорядочиваются, человек действительно будет почувствовать себя услышанным. Краткосрочные исследования общения с чат-ботами тоже находили непосредственное снижение чувства одиночества.

Проблема в другом. У живого человека есть собственная воля, желания и состояния. Даже хороший друг может не понять, проявить резкие эмоции, вдруг начать рассказывать про свой отпуск, когда тебе плохо.  Это делает близость трудной, но это же делает её взаимоотношением.

Когда мы открываемся человеку и он остается рядом, меняется не только наше состояние, но и реальность вокруг: другой действительно знает о нас что-то важное и включает это знание в свою жизнь.

У ИИ нет никакой ставки в таком обмене. Он может убедительно изображать участие, но ему нечем рисковать и не приходится выбирать нас среди других обязательств. Связь без встречной воли остается лишь услугой. Пользователь может раскрываться до самых своих глубин, но связь с ботом остается без взаимности.

С моей точки зрения, происходит расхождение между эмоциональным облегчением и смысловым итогом, который оценивает ядро, где хранится наша самооценка и ожидания от себя. Ядро личности как бы спрашивает: стала ли жизнь устойчивее, укрепилась ли социальная опора, появился ли опыт, когда меня знают и принимают?

Если после долгого разговора с ботом социальный мир остается прежним, ядру почти нечего засчитать. В худшем случае в автобиографической памяти возникнет подтачивающая самооценку запись: «по-настоящему говорить я могу только с машиной». Именно такие накопленные итоги меняют кредит доверия к себе и доступный запас психического топлива.

В итоге откровенность превращается из того, что укрепляет близость в простую эмоциональную разрядку. И это объясняет, почему в исследованиях самораскрытие боту связано с худшим последующим состоянием, тогда как искренность с живыми людьми чаще работает в обратную сторону.
 
Здесь появляется второй механизм: внешняя регуляция состояния со стороны других людей. В детстве эту функцию выполняют родители, во взрослом возрасте нас поддерживают партнеры, друзья и семья. ИИ-компаньон предлагает особый вариант: внешний регулятор, доступный по нажатию одной кнопки и без другого человека. Для человека с небольшим кругом общения, низким кредитом доверия к себе или сильным истощением это становится особенно соблазнительно.

Дальше включается обучение и рождается связка: ощущение одиночество > открытие чата > получение облегчение. То, что повторяется и быстро снимает напряжение, психика автоматизирует. В следующий раз привычка успевает перехватить управление раньше, чем мышление разберется, чего именно сейчас не хватает, а социальный интеллект начнет строить маршруты к людям. Механизмы закрепления не различают полезный навык и удобный тупик.

Чем чаще срабатывает короткий путь, тем меньше практикуются трудные навыки коммуникаций: выдерживать чужую субъектность, проявлять инициативу, договариваться, интересоваться не только собой и восстанавливать контакт после непонимания. ИИ не обязательно отнимает существующих друзей, хватает и того, что он забирает часть попыток , из которых близкие отношения могли бы когда-нибудь вырасти.

На следующем витке автоматика может переписать и объяснение происходящего: «люди всё равно не понимают», «с машиной честнее», «мне никто не нужен». Удобный способ удовлетворения начинает выдавать себя за ценность и оправдывает собственное расширение. Человек не просто все реже идет к людям, а постепенно строит мировоззрение, в котором идти к ним незачем.

Здесь аналогия с зависимостью поднимается уже в полный рост – вспомните любые рационализации зависимых людей: те, кому нужен отпуск, просто недостаточно мотивированы» у трудоголика, или «я уже разгадал систему, и если сейчас брошу, то не отыграюсь» у лудомана.

Получается порочный круг: одиночество повышает привлекательность ИИ, тот снижает боль достаточно, чтобы отложить более затратное движение к людям. Реальных связей и успешного социального опыта не прибавляется. Ядро получает мало доказательств собственной способности строить отношения. Следующая попытка кажется ещё труднее, а бот ещё привлекательнее. Думаю, именно часть этого цикла и уловило годовое исследование.

При этом не стоит демонизировать ИИ в этом вопросе. Он может помочь пережить тяжелый вечер, разложить переживания, подготовиться к разговору и найти правильные слова. Он полезен, когда работает мостом обратно в человеческий мир. Риск возникает, когда этот мост превращается в жилище отшельника.

Соответственно, имеет значение не то, насколько стало легче человеку во время разговора, а что происходит после него. Появилось ли больше сил написать другу, выйти из дома, обратиться к специалисту или попробовать войти какую-то группу по интересам?

Или добрый и внимательный искусственный собеседник сделал возвращение к людям еще менее необходимым и еще более пугающим?

Один из читателей в комментариях к посту о мошенниках написал:

"Своя стая – не сентиментальность и не опция, а "насущная необходимость для жизни в современном обществе.
По мне только такого вывода не хватило, хотя он, наверное, и подразумевался.

И он так-то прав, поставить в тексте такую точку было соблазнительно. Но я не поставил.

Постом ранее я делал опрос: Есть ли среди близких вам людей те, кого вы считаете для себя авторитетом, чьё мнение сами ставите выше собственного?
Почти половина выбрали второй вариант: «нет, я сам себе ориентир». Я несколько раз задавал этот же вопрос вживую, и часто получал полный раздражения ответ: «я что, маленький ребёнок, чтобы иметь авторитеты?». А там, где на нейтральный вопрос возникает злость, всегда зарыто что-то напряженное.

В чем тут суть. С одной стороны, в человеке сидят фундаментальные потребности принадлежать своим, занимать место в стае и влиять на ее жизнь. Все это часть базового набора нашей психики, из блока иерархических инстинктов, которым много миллионов лет.

С другой стороны, на человека давит культурный код, который сегодня говорит ровно обратное: иметь над собой авторитет – это признак слабости и незрелости. Инстинкт тянет к фигуре, усвоенная норма эту фигуру запрещает. Вот на этом разломе злость и возникает.

Откуда взялся такой код, стоит разобрать.
Первое, и на мой взгляд основное, это подрыв самих институтов авторитета, причем во-многом заслуженный. История цивилизации показывает, куда ведет некритичное подчинение: тоталитаризмы, экстремизм, злоупотребления и насилие со стороны семьи, церкви и государства. Культура сделала логичный вывод, что слепой авторитет опасен, и подняла на щит критическое мышление и скептицизм. Прививка здоровая, но с побочкой: вместе с ядовитым авторитетом послушания за борт полетел и питательный авторитет ориентира. Человек разучился различать «не подчиняйся вслепую» и «не бери никого за образец», и второе теперь звучит так же прогрессивно, как первое.

Вторая сила экономическая, рынок труда сделал человека проектом самого себя: сам себе бренд, сам отвечает за карьеру, сам виноват в неудаче. В такой конфигурации признать кого-то выше себя стало читаться как конкурентная уязвимость. Это во многом послужило источником «достигаторства» - довольно хлопотной формы бытия, когда никто тебе не друг, а все только соперники.

Третья, техническая. Горизонтальные сети физически убрали вертикаль из повседневного опыта. Раньше, чтобы научиться, ты шел к тому, кто умеет, и эта асимметрия была очень ощутимой и живой. Сейчас ответ на любой вопрос в кармане, старший больше не владелец знания, и сама привычка смотреть снизу вверх атрофируется за ненадобностью. Плюс лента уравнивает все голоса в один поток, где нобелевский лауреат и случайный аноним идут одним кеглем.

И четвертая, это инфляция фальшивых авторитетов. Их развелось столько и палятся они так часто, эксперты-шарлатаны, продавшиеся кумиры, что рациональной защитой становится не доверять вообще никому. Происходит информационная гигиена и защита себя через тотальный цинизм.

Теперь сложите все вместе, и получается, что культура, которая учила думать самостоятельно и не иметь авторитетов, честно хотела защитить человека. А на деле выкосила ему тот самый насыщенный социальный внутренний этаж, который был лучшей защитой от манипуляций. Обороняясь от вчерашней угрозы, слепого подчинения, человек оголился перед сегодняшней – ложные лидеры в атомизированной среде.

Авторитет тут лишь самый заметный узел, но вместе с ним истончилась вся ткань близких связей. И это не случайно: без фигур, которые группа признает, слаженной стаи попросту не собирается, авторитет тут необходимый ингредиент (почему так, это отдельная тема).

Я тут не говорю про возврат к почитанию старших, это не нужно, да и уже невозможно вне какой-то ортодоксальной религиозной общины. Автономия дала огромный экономический выигрыш. Просто у нее есть недооцененный социальный-биологический счет, который приходит к оплате обычно в самый неожиданный момент.

Так что своя стая — это не то, чтобы необходимость, а скорее актив. Без активов люди вполне себе живут, но с ними ощущают себя куда лучше и спокойнее, ведь как известно, лучшая подушка для сна не ортопедическая, а финансовая. Так вот, крепкий круг близких это социальный актив, который для того, чтобы чувствовать себя человеком, весит куда больше бизнеса и жирного счета в банке.

Только актив этот особый: он зависит не только от тебя, но и от других живых людей со своими интересами и представлениями о прекрасном. Можно годами отдавать близким внимание и силы и все равно не собрать этой важной опоры. Так бывает, что поделать.
Именно поэтому дружная семья или племя, где всем действительно есть дело до того, чтобы у другого было все в порядке, стали настоящей роскошью.

И если она у вас есть, цените ее и заботьтесь о ней, она делает вас по-настоящему богатыми.

Мошенники… как много в этом слове для сердца русского слилось. Особенно в последние несколько лет. Почти у каждого в окружении есть человек, который стал их жертвой. Банки внедряют блокировки подозрительных операций, операторы маркируют звонки и воюют с подменой номеров, государство в промышленных объемах выпускает памятки. А масштаб мошенничества не уменьшается.

Интересно понять, как вполне разумный человек, отнюдь не бедный, опытный, именно тот, кто много лет сам разруливал ситуации, где другие плыли, вдруг неделями по указке голоса в трубке оформляет продажу собственной квартиры и передает сотни миллионов незнакомым людям. Лариса Долина в этой теме – просто медийный пик историй с похожим сюжетом.

Что это за цыганский гипноз? Человек все это время в сознании, помнит себя, ходит на работу, обедает, отвечает на рабочие сообщения, но как будто живет в параллельной реальности. Вот где настоящая загадка! И ни одна техническая схема защиты это состояние даже назвать не умеет, не то что предотвратить.

Давайте разбираться в новой СТАТЬЕ.

К вчерашней публикации про цифровые технологии и пожилых людей. Как тут не вспомнить 75-летнюю бабушку Ольгу, которая разносит всех в Counter-strike и стримит свои игры?) Хотели бы так в ее годы?😀
https://www.youtube.com/watch?v=w1xRjdDYgfA

С пожилыми людьми часто используют такой подход: отработал человек своё, вышел на пенсию, а дальше – поменьше хлопот, побольше покоя. Заслуженный отдых, называется. Награда за труд! Нередко дети и внуки даже гордиться собой начинают: смотрите, какой я молодец, бабушка сидит себе и вообще ничего делает, не старость - мечта!  И дедушку не надо волновать, вот это ему рассказывать не стоит, и звать никуда не надо, ему будет неудобно. То есть на деле исключают из социального взаимодействия, ограждают от дел, людей и событий, а потом удивляются, что человек «как-то быстро сдал».

На первый взгляд это нелогично, но, когда пожилого человека сажают в кресло, выключают из дел и постепенно сводят его роль к «пусть просто будет», начинается не отдых, а медленное умирание. Голос становится тише, и не в поэтическом смысле, а в самом бытовом: меньше инициативы, меньше решений, меньше причин быть в тонусе. Это похоже на здание, которое покинули люди: лампочки в нем перегорают одна за другой, и некому заменить их.

Дело в том, что наши регулирующие системы, (как и наш пенсионный фонд, хе-хе), не в курсе, что пенсия – это награда. Человек устроен как машина адаптации: что нагружается и работает, то и держится в форме, а простаивающие функции организм потихоньку снимает с довольствия, чтобы не тратить лишних ресурсов.

В Nature Human Behaviour вышел большой мета-анализ: у пожилых людей, активно пользующихся цифровой техникой, риск когнитивных нарушений и деменции заметно снижается. Экранное время, которое на этом канале принято недолюбливать, в преклонном возрасте начинает играть на стороне мозга.

Например, видеозвонок держит человека внутри семьи; чтобы ответить в family chat, надо вчитаться, как говорится, собраться с мыслями и написать ответ. А навигатор помогает набраться смелости выйти из дома одному и не заблудиться. Для тела и мозга всё это нагрузка, социальная и умственная. Это называется когнитивным резервом, и копится он именно от ежедневной работы головы.

Здесь вполне применима идея Л.С. Выготского про «зону ближайшего развития». Он описывал её для детей: часть задач уже решается самостоятельно, другие - еще не по силам, а между ними - некая область, где ребенок пока справляется только с поддержкой, и именно там он лучше всего растет.

С пожилыми работает тот же механизм. Лёгкое напряжение и стресс для них, скорее, ресурс: память, эмоции и общение держатся в форме как раз потому, что постоянно используются.

Не менее важно и то, как мы поддерживаем. Есть помощь, которая добавляет опору, а есть – которая отнимает руль. Фраза «да я все сделаю, сиди» звучит заботливо, но постепенно выключает человека из жизни.

Этот вопрос можно адресовать и разработчикаминтерфейсов для пожилых. Если система терпима к промахам, объясняет по-человечески ошибки и ведёт шаг за шагом, она поддерживает обучение. Если интерфейс слишком сложный, каждый промах превращается в мини-экзамен на дееспособность, человек закрывает приложение и зовёт внука. Внук, естественно, говорит: «да что тут сложного, ба», и на этом вся зона развития схлопывается.

Это исследование - хороший пример того, как могут быть совмещены забота о близких и использование цифровых технологий. В пожилом возрасте нужен не стерильный покой, а бережный режим включённости: достаточно движения, немного задач, немного нового, плюс нормальная поддержка без унижения.

И технологиям ничего не мешает быть мостом к этому режиму.

Я писал о том, что для нас характерно “страдание как доказательство подлинности любви”. Вы удивитесь, но этот же механизм был замечен в самой передовой и самой рациональной области – у технологических стартапов Кремниевой Долины.

Недавно вышло интересное эссе Уилла Манидиса «On Grindslop». На русский это можно условно перевести как «трудомесиво». Автор разбирает культ сверхжёстких предпринимателей в технологической среде и говорит, что стартапная культура все чаще путает настоящую трудность с культом страдания.

Основатель живет в офисе, спит там же, компания работает семь (иногда восемь) дней в неделю, а внутри офиса есть кафе, чтобы можно было пить кофе круглосуточно. Часть сотрудников делает татуировки с логотипом компании. Манидис иронично пишет, что богатейшее поколение в истории добровольно воспроизводит условия завода Foxconn. Тот же график, то же общежитие при производстве, та же столовая. С тем отличием, что они построили себе все это сами и сами в этом заперлись.

Иногда даже отходит на задний план вопрос что компания вообще делает? Важнее продукта становится то, насколько убедительно все настрадались. Как будто рынок должен сказать: ну, раз вы так качественно измучились, ловите капитализацию.

Автор проводит хорошую религиозную аналогию, что тут уже не просто корпоративная культура, а офисный монастырь (хотя, это больше секта, конечно). Основатель становится святым, недосып и тяжелый труд заменяет религиозный пост, отказ от нормальной жизни превращается в схиму.

Только настоящий монах отказывается от мирского, чтобы освободить место для большего. А вот grindslop-культура, по мнению автора, поклоняется самой себе. В ковчеге нет святыни, там пусто. И не такая пустота, как светящееся ничто, о котором говорят мистики, когда им не хватает слов для Бога. Там буквальная пустота – самовоспроизводящийся культ без предмета.

В финале он выводит разговор к будущему автоматизации. Когда, возможно, технологии снизят стоимость многих вещей, главным вопросом станет уже не объем производства, а то, чего ты на самом деле хочешь и во что вкладываешь собственную жизнь. Если поколение, получившее огромную экономическую свободу, подготовлено к будущему только сном на офисном полу, то это печально. Бухгалтерия страдания, как любая плохая бухгалтерия, рано или поздно нарисует активы там, где на самом деле одни убытки.

И вот здесь мы вернемся к русскому культурному коду. Если у нас страдание привязано к любви, Родине, а то и к, прастигоспади, верности исторической судьбе, то в патологической технологической культуре оно прикреплено к предпринимательству, росту, миссии и, конечно, основателю. В моей статье треугольник Карпмана был любовный, а здесь он производственный. Цвет поводка меняется, принцип остается.

Раз не спишь, значит строишь великое. Если живешь в офисе, то веришь по-настоящему. Разрушил нормальную жизнь, значит достоин победы.

В механике нервной системы боль и страдание сообщают полезную вещь: задета потребность, ценность или самооценка. Это сигналы, их надо прочитать и понять, что болит, почему, и, главное, исправить это. В патологической схеме боль превращается в норму. Сотруднику такая среда постоянно сообщает: тебе не тяжело, хочешь спокойной жизни, значит, ты слабый, мелкий, не из наших. Ядро самооценки начинает прописывать внутрь личности очень разрушительное утверждение: я достоин хорошего отношения, только если мне тяжело или я полезен. Формируется внутренний налог на право считать себя приличным человеком.

На религиозном языке такой культ страдания назвали бы ложной аскезой или духовной прелестью: тонкой формой лести самому себе и старым добрым тщеславием, только с кругами от недосыпа под глазами.

Видится, что страдание как доказательство любви представляет собой лишь частный случай ошибки, когда мы принимаем силу переживания за подтверждение истины.

Давайте разберемся с этой историей. Если жжет в груди, разве ж это не правда? А когда внутри все отзывается, как же это может быть не моим? А чему верить-то тогда?

В чем Смысл Эмоций?

В прошлой статье я разбирал психологические треугольники: от созависимой семьи до целого государства. Показал, что все они держатся на одной общей механике.

Одна из ниточек за которую дергают и затягивают в деструктивный процесс была такая: страдание, как доказательство подлинности любви.

Раз больно, значит глубоко. Раз мучаешься, значит любишь по-настоящему. Старая русская привычка, наш культурный рефлекс. Только это подмена понятий.

Любовь не обязана проходить через мясорубку, чтобы считаться истинной. Она может быть спокойной, деятельной и трезвой.
Страдание иногда становится её следствием, да. Когда теряешь, сталкиваешься с жестокостью или видишь, что самое дорогое уязвимо. Но если сделать страдание условием любви, человек начинает не любить, а оправдывать боль.

Как только нам говорят: «если любишь, должен страдать, терпи и не уходи», чувство превращают в поводок. Для нормальной жизни, в общем-то, нужно не страдать, а заниматься своим делом, строить отношения и стараться побольше радоваться.

Это вполне доступная форма бытия, которая в итоге дает куда больше и человеку, и его близким, и той самой стране, требующей любви через страдание.