Одна из фобий, которая в определенной мере выглядит вполне реалистично, и которой пугают российского обывателя — это строительство так называемого «цифрового концлагеря» - проникающей повсюду системы цифрового контроля, которая сопровождает человека практически везде.
Оставим в стороне эмоциональную оценку, попробуем понять происходящее рационально. Классическая власть опирается на те или иные алгоритмы, которые позволяют оптимизировать разные виды ее деятельности. Однако переход к тотальному цифровому управлению формирует ранее не существовавший тип власти — алгоритмический. И раз так, у него есть свои собственные специфические особенности, кардинально отличающие его от «классики».
Алгоритмическая власть принципиально зависима от среды. Она не просто использует инфраструктуру — она встроена в неё. И прежде всего, ей необходима связная технологическая основа. Сети, устройства, каналы передачи информации — всё это образует своего рода «нервную систему», через которую проходит поток данных. Без неё наблюдение распадается на отдельные фрагменты, а контур управления теряет целостность.
Крайне важен и сам поток данных. Алгоритмы не управляют напрямую — они опираются на регулярность наблюдений. Это означает, что данные должны быть не только объёмными, но и непрерывными. Разрывы, систематические искажения информации делают прогнозирование менее точным, а значит — снижают эффективность всего механизма.
Третьим условием является обратная связь. Замкнутый контур возможен только тогда, когда результаты вмешательства возвращаются в систему достаточно быстро, чтобы влиять на последующие решения. Если между действием и его фиксацией возникает значительная задержка, управление теряет адаптивность и превращается в последовательность хронически запаздывающих реакций.
И, наконец, важнейшим элементом является участие самих субъектов. Алгоритмическая власть опирается на то, что люди и организации включены в цифровую среду: пользуются платформами, совершают транзакции, оставляют следы. Без этого участия система лишается своего основного источника информации, а алгоритмы превращаются в слепой инструмент — они видят только то, что им позволяют видеть. Принцип добровольности участия является ключевым — насилие порождает эффекты сопротивления — от осознанного до подсознательного и в итоге неизбежно приводит к искажениям, величину которых невозможно даже учесть.
Эти условия образуют не просто набор внешних факторов, а домен существования алгоритмической власти. За его пределами она не просто ослабевает — она теряет свою специфическую форму и возвращается к более традиционным моделям управления.
Поняв специфическое отличие алгоритмического управления от «классики», можно сделать вывод: в отсутствие полноценной инфраструктуры цифрового пространства алгоритмы не в состоянии создать качественно иной тип управления. Что в переводе означает: страна, сознательно в силу разных причин уничтожающая инфраструктуру цифрового пространства, структурно не в состоянии построить «цифровой концлагерь».
Нынешние действия российской власти, которые объективно направлены на уничтожение интернета, как среды свободно обращающейся информации, неизбежно ведут к утрате контроля над этой средой. Парадокс объясняется просто: алгоритмическая власть базируются на озвученных условиях, каждое из который является необходимым. Власть, сознательно выключая субъектов пользования информационными системами, ограничивая их возможности в информационной среде, перестает их видеть, заменяя реальную картину ложно интерпретируемыми ею данными, каждое из которых является «расчетной» величиной.
Подытоживая — из всех нынешних страхов страх перед «цифровым концлагерем» в России однозначно является виртуальным — для его строительства у власти всё меньше возможностей. И, кстати, сравнение с китайским «файерволом» для России выглядят явно некорректным — китайцы создают информационное пространство, а не разрушают его. Российское исполнение выглядит (да и является) просто тотальной деструкцией, что прямо противоположно по своему смыслу китайской модели.
