Касательно индивидуального террора
После подрыва Владлена Татарского, как и после подобного случая с Дугиной, мнения протестного сообщества разделились: как относиться к этой акции? Является ли она допустимой?
Такие споры зачастую сфокусированы на моральной стороне вопроса. В зависимости от принимаемой моральной теории или догмы, спорщики в первую очередь обсуждают такие вопросы — заслужил ли Татарский подрыва? Заслужили ли этого те, кто пришел с ним на встречу? А официанты в кафе?
В результате те, кому акция пришлась по душе, обвиняют ее противников в инфантилизме — как можно жалеть апологета агрессии во время преступной войны? Как можно призывать к отказу от убийства, когда режим убивает людей каждый день?
Противники террора отвечают им подобным образом: принимая террор, мы уподобимся режиму, а оправдания "побочных жертв" ничем не лучше, чем то, что мы слышим на ток-шоу Соловьева — "они же там нацисты, чего нам их жалеть!"
Такого рода споры не приводят ни к чему, кроме раздора — обоснованные аргументами "от морали" позиции примирить не так уж просто. Еще безнадежнее их делает то, что заказчик подрыва никому неизвестен: все моральные обсуждения окажутся полной нелепостью, если за взрывом стоит ФСБ.
Как же относиться к этой и подобным акциям?
Мы призываем — и всегда призывали — рассматривать любого типа акции, тактики и методы с прагматических и стратегических позиций. Активист может быть полон ненависти к режиму и его представителям. Он может быть полон сочувствия к жертвам по обе стороны границы. Его может заботить жизнь каждого человека, а может — только жизнь конкретных лиц. Но ответственный активист не должен идти на поводу у эмоций — оценивая, а тем более планируя какую-либо акцию, он должен думать в первую очередь об ее потенциальных эффектах. Поможет ли она движению? Поспособствует ли росту числа его сторонников? Ослабит ли режим или сплотит его? Поможет ли скорее завершить войну, уменьшит ли число ее жертв?
После подрыва Владлена Татарского, как и после подобного случая с Дугиной, мнения протестного сообщества разделились: как относиться к этой акции? Является ли она допустимой?
Такие споры зачастую сфокусированы на моральной стороне вопроса. В зависимости от принимаемой моральной теории или догмы, спорщики в первую очередь обсуждают такие вопросы — заслужил ли Татарский подрыва? Заслужили ли этого те, кто пришел с ним на встречу? А официанты в кафе?
В результате те, кому акция пришлась по душе, обвиняют ее противников в инфантилизме — как можно жалеть апологета агрессии во время преступной войны? Как можно призывать к отказу от убийства, когда режим убивает людей каждый день?
Противники террора отвечают им подобным образом: принимая террор, мы уподобимся режиму, а оправдания "побочных жертв" ничем не лучше, чем то, что мы слышим на ток-шоу Соловьева — "они же там нацисты, чего нам их жалеть!"
Такого рода споры не приводят ни к чему, кроме раздора — обоснованные аргументами "от морали" позиции примирить не так уж просто. Еще безнадежнее их делает то, что заказчик подрыва никому неизвестен: все моральные обсуждения окажутся полной нелепостью, если за взрывом стоит ФСБ.
Как же относиться к этой и подобным акциям?
Мы призываем — и всегда призывали — рассматривать любого типа акции, тактики и методы с прагматических и стратегических позиций. Активист может быть полон ненависти к режиму и его представителям. Он может быть полон сочувствия к жертвам по обе стороны границы. Его может заботить жизнь каждого человека, а может — только жизнь конкретных лиц. Но ответственный активист не должен идти на поводу у эмоций — оценивая, а тем более планируя какую-либо акцию, он должен думать в первую очередь об ее потенциальных эффектах. Поможет ли она движению? Поспособствует ли росту числа его сторонников? Ослабит ли режим или сплотит его? Поможет ли скорее завершить войну, уменьшит ли число ее жертв?