Пара слов о 71% россиян, якобы поддерживающих "спецоперацию". На случай, если эти цифры кого-то огорчают.
Во-первых, при диктатуре социологии не бывает. По-хорошему, никаких соцопросов, даже якобы независимых, в такое время быть не должно, ничего хорошего они не приносят. Только ожесточают украинцев и деморализуют активистов-россиян.
Во-вторых, хочется процитировать из "Школы" Аркадия Гайдара. Повесть начинается в 1916-м году. В тихом провинциальном городке школьники поют "Боже, царя храни" перед портретом августейшей семьи, а после уроков ходят грозить кулаками колонне пленных австрийцев, потому что "наш царь благородный, и английский царь благородный, и французский царь, который почему-то называется "президентом", а немцы – звери, деревни жгут, газами людей травят". Главного героя буллят в училище за то, что его отец был дезертиром и революционером. А затем наступает 2 марта 1917 года.
«В первые дни Февральской революции школа была похожа на муравьиную кучу, в которую бросили горящую головешку. После молитвы о даровании победы часть ученического хора начала было, как и всегда, гимн “Боже, царя храни”, однако другая половина заорала “долой”, засвистела, загикала. Поднялся шум, ряды учащихся смешались, кто-то запустил булкой в портрет царицы, а первоклассники, обрадовавшись возможности безнаказанно пошуметь, дико завыли котами и заблеяли козами.
В первые дни уроков почти не было. Старшеклассники записывались в милицию. Им выдавали винтовки, красные повязки, и они гордо расхаживали по улицам, наблюдая за порядком. Впрочем, порядка никто нарушать и не думал. Колокола тридцати церквей гудели пасхальными перезвонами. Священники в блестящих ризах принимали присягу Временному правительству. Появились люди в красных рубахах. Сын попа Ионы, семинарист Архангельский, два сельских учителя и еще трое, незнакомых мне, называли себя эсерами. Появились люди и в черных рубахах, в большинстве воспитанники старших классов учительской и духовной семинарий, называвшие себя анархистами.
Большинство в городе сразу примкнуло к эсерам. Немало этому способствовало то, что во время всенародной проповеди после многолетия Временному правительству соборный священник отец Павел объявил, что Иисус Христос тоже был и социалистом и революционером. А так как в городе у нас проживали люди благочестивые, преимущественно купцы, ремесленники, монахи и божьи странники, то, услышав такую интересную новость про Иисуса, они сразу же прониклись сочувствием к эсерам.
В общем, меня поразило, как удивительно много революционеров оказалось в Арзамасе. Ну, положительно все были революционерами. Даже бывший земский начальник Захаров нацепил огромный красный бант, сшитый из шелка. В Петрограде и в Москве хоть бои были, полицейские с крыш стреляли в народ, а у нас полицейские добровольно отдали оружие и, одевшись в штатское, мирно ходили по улицам.
Все точно перебесились. Только и было слышно: “Керенский, Керенский…” В каждом номере газеты были помещены его портреты: “Керенский говорит речь”, “Население устилает путь Керенского цветами”, “Восторженная толпа женщин несет Керенского на руках”. Член арзамасской городской думы Феофанов ездил по делам в Москву и за руку поздоровался с Керенским. За Феофановым табунами бегали.
– Да неужели же так и поздоровался?
– Так и поздоровался, – гордо отвечал Феофанов.
– Прямо за руку?
– Прямо за правую руку, да потряс еще.
– Вот! – раздавался кругом взволнованный шепот. – Царь бы ни за что не поздоровался, а Керенский поздоровался. К нему тысячи людей за день приходят, и со всеми он за руку, а раньше бы…
– Раньше был царизм…
– Ясно… А теперь свобода.
– Ура! Ура! Да здравствует свобода!.. Да здравствует Керенский!.. Послать ему приветственную телеграмму.
Надо сказать, что к этому времени каждая десятая телеграмма, проходившая через почтовую контору, была приветственной и адресованной Керенскому.
Посылали с митингов, с училищных собраний, с заседаний церковного совета, от думы, от общества хоругвеносцев – ну, положительно отовсюду, где собиралось несколько человек, посылалась приветственная телеграмма».
Во-первых, при диктатуре социологии не бывает. По-хорошему, никаких соцопросов, даже якобы независимых, в такое время быть не должно, ничего хорошего они не приносят. Только ожесточают украинцев и деморализуют активистов-россиян.
Во-вторых, хочется процитировать из "Школы" Аркадия Гайдара. Повесть начинается в 1916-м году. В тихом провинциальном городке школьники поют "Боже, царя храни" перед портретом августейшей семьи, а после уроков ходят грозить кулаками колонне пленных австрийцев, потому что "наш царь благородный, и английский царь благородный, и французский царь, который почему-то называется "президентом", а немцы – звери, деревни жгут, газами людей травят". Главного героя буллят в училище за то, что его отец был дезертиром и революционером. А затем наступает 2 марта 1917 года.
«В первые дни Февральской революции школа была похожа на муравьиную кучу, в которую бросили горящую головешку. После молитвы о даровании победы часть ученического хора начала было, как и всегда, гимн “Боже, царя храни”, однако другая половина заорала “долой”, засвистела, загикала. Поднялся шум, ряды учащихся смешались, кто-то запустил булкой в портрет царицы, а первоклассники, обрадовавшись возможности безнаказанно пошуметь, дико завыли котами и заблеяли козами.
В первые дни уроков почти не было. Старшеклассники записывались в милицию. Им выдавали винтовки, красные повязки, и они гордо расхаживали по улицам, наблюдая за порядком. Впрочем, порядка никто нарушать и не думал. Колокола тридцати церквей гудели пасхальными перезвонами. Священники в блестящих ризах принимали присягу Временному правительству. Появились люди в красных рубахах. Сын попа Ионы, семинарист Архангельский, два сельских учителя и еще трое, незнакомых мне, называли себя эсерами. Появились люди и в черных рубахах, в большинстве воспитанники старших классов учительской и духовной семинарий, называвшие себя анархистами.
Большинство в городе сразу примкнуло к эсерам. Немало этому способствовало то, что во время всенародной проповеди после многолетия Временному правительству соборный священник отец Павел объявил, что Иисус Христос тоже был и социалистом и революционером. А так как в городе у нас проживали люди благочестивые, преимущественно купцы, ремесленники, монахи и божьи странники, то, услышав такую интересную новость про Иисуса, они сразу же прониклись сочувствием к эсерам.
В общем, меня поразило, как удивительно много революционеров оказалось в Арзамасе. Ну, положительно все были революционерами. Даже бывший земский начальник Захаров нацепил огромный красный бант, сшитый из шелка. В Петрограде и в Москве хоть бои были, полицейские с крыш стреляли в народ, а у нас полицейские добровольно отдали оружие и, одевшись в штатское, мирно ходили по улицам.
Все точно перебесились. Только и было слышно: “Керенский, Керенский…” В каждом номере газеты были помещены его портреты: “Керенский говорит речь”, “Население устилает путь Керенского цветами”, “Восторженная толпа женщин несет Керенского на руках”. Член арзамасской городской думы Феофанов ездил по делам в Москву и за руку поздоровался с Керенским. За Феофановым табунами бегали.
– Да неужели же так и поздоровался?
– Так и поздоровался, – гордо отвечал Феофанов.
– Прямо за руку?
– Прямо за правую руку, да потряс еще.
– Вот! – раздавался кругом взволнованный шепот. – Царь бы ни за что не поздоровался, а Керенский поздоровался. К нему тысячи людей за день приходят, и со всеми он за руку, а раньше бы…
– Раньше был царизм…
– Ясно… А теперь свобода.
– Ура! Ура! Да здравствует свобода!.. Да здравствует Керенский!.. Послать ему приветственную телеграмму.
Надо сказать, что к этому времени каждая десятая телеграмма, проходившая через почтовую контору, была приветственной и адресованной Керенскому.
Посылали с митингов, с училищных собраний, с заседаний церковного совета, от думы, от общества хоругвеносцев – ну, положительно отовсюду, где собиралось несколько человек, посылалась приветственная телеграмма».