Porpentine

Только что зашёл сосед по лестничной клетке, попросил одолжить пароль от моего домашнего вайфая — у нас разные провайдеры, его сильнее глушат, а ему сегодня работать из дома.
У кого было? Фиксируем новую городскую практику?

Великий русский политолог Гельман пишет о вреде «злоупотребления метафорами и всевозможными bon mot» в социальных науках. Это верно, но верно и то, что во французском языке существует множественное число, а потому великому русскому политологу следовало бы написать «всевозможными bons mots». Возникает вопрос о том, что все-таки больше вредит социальным наукам: «метафоры и bons mots» или то, что социальными науками занимаются люди, если не знающие хоть немного по-французски, то хотя бы способные лишний раз остановиться и проверить себя. Задать этот вопрос великому русскому политологу Гельману не представляется возможным, поскольку великий русский политолог закрыл комментарии.

Никогда бы не подумал, что именно больше всего на свете заставит меня ценить лекции по прикладной социологической концептуализации, от которых в Шанинке я испытывал временами легкое раздражение — не какой-нибудь невероятный опыт исследовательской деятельности, а небольшой вводный курс по проектированию баз данных, ER- и TR-моделированию и немного SQL

В романе Виктора Пелевина «Т» есть популярное изложение приписываемого чань-буддийскому патриарху Линь Цзы коана: «Что такое Будда? Дыра в отхожем месте». Пелевин объясняет этот коан следующим образом: в грязном нужнике системы «дыра в полу» эта самая дыра — единственное по-настоящему чистое место. Эта дыра, при этом, не имеет собственной природы, и потому не может рассматриваться как элемент нужника: в нужнике ее вообще, в строгом смысле, нет. Есть определенные отношения элементов нужника, которые эту дыру задают.
Но более правильно было бы перевернуть отношения дыры и нужника (что Пелевин и делает): не доски нужника задают дыру, а дыра задает само существование нужника. Весь нужник структурирован вокруг дыры и ради дыры, которая при этом не принадлежит нужнику как один из его элементов.
Сегодня пользующиеся юлианским календарем православные христиане отмечают Пасху — событие, структурированное вокруг дыры в реальности, пустой могилы человека, Который умер, а потом воскрес. Точно таким же образом верно и обратное: дыра в реальности, сформированная умершим и воскресшим Христом, задает всю реальность. Весь мир с момента Воскресения структурирован вокруг этого зияния, оставленного событием Воскресения. Христианская и чаньская топологии, таким образом, совпадают: в обеих интерпретациях мир представляет собой тор, сферу с дырой посередине.
Эта мысль устойчиво срифмовалась у меня в голове с представлениями темных теологов Тимоти Мортона и Андрея Шишкова, согласно которым Христос пришел в мир, умер и воскрес ни за что. Если бы у события Воскресения была причина в этом мире (спасение человечества, искупление грехов, установление нового формата богообщения), это событие было бы просто еще одним элементом мира, причинно обусловленным другими элементами. Попросту говоря, еще одной доской грязного нужника. Но оно — не от мира сего в буквальном смысле: оно — дыра в этом мире. Причины и условия этого мира его не обусловливают, и при этом весь мир теперь выстроен вокруг этой дыры.
Как пишет все тот же Шишков, если Бог и хотел от чего-то спасти людей, то только от зацикленности на самих себе. Теперь, имея перед глазами такой фундаментальный разрыв реальности, мы можем хотя бы на один день празднования Пасхи отвлечься от неизбежных причин и условий этого мира и помыслить событие радикального разрыва ткани реальности. Пасха наглядно демонстрирует нам возможность невозможного, обрыва цепочки причин и условий, ведущих к воспроизводству ощущаемого нами фундаментального сбоя, присущего этому миру. Мы можем называть этот сбой дуккхой или первородным грехом, но иметь при этом в виду одно и то же базовое для любого обладающего сознанием существа ощущение «что-то не так» (в своем эссе о Молитве Господней Тимоти Мортон и Трина Болдс предполагают, что это ощущение сбоя является следствием фундаментальной структуры когнитивного акта). Благодаря событию Пасхи мы видим, что эта дурная бесконечность, кажущаяся нам (и для многих наших практических целей являющаяся) непрерывной, на поверку оказывается потенциально рвущейся — в нашем мире возможно событие не от мира сего, радикально меняющее его структуру и задающее новую для него точку отсчета, не принадлежа при этом ему. Память же этого изменения топологических характеристик нашего мира ныне совершаем.

В последнее время я совсем забросил этот канал и работу над академическими и околоакадемическими проектами и, кажется, попал в депрессивный эпизод. Видимо, теперь нужно учиться не только читать и писать (а еще считать), но и делать все это из любви и интереса к процессу, а не из желания перед кем-то выщелкнуться и всем что-то доказать — выщелкиваться ни перед кем не обязательно и доказывать никому ничего не надо, все вокруг находятся плюс-минус в одинаковой ситуации стресса, печали, но вместе с тем и любопытства, особенного кайфа от ощущения вступления в неизведанное, как у Дюркгейма в «Правилах социологического метода».
Чем сильнее любопытство превалирует над желанием результата, тем интереснее и круче в итоге будут результаты — но это неважно, потому что любые результаты по определению могут быть только промежуточными, а по-настоящему важен только сам процесс. Это, наверное, самый важный урок, который Шанинка так или иначе смогла мне преподать.

Дорогие коллеги запустили добрый и ностальгический проект воспоминаний о Шанинке в ее институциональной ипостаси: @shaninka_memories . Захотелось написать по этому поводу в свой личный канал, поскольку это не столько одно конкретное воспоминание, сколько личные рефлексивные наблюдения.

Мне очень тяжело дался второй курс моего шанинского бакалавриата: была очень тяжелая внутригрупповая динамика, а помимо этого обнаружилось, что я не умею писать — ни одно из моих эссе 1 курса и первого полугодия 2 курса не представляло собой по-настоящему связный текст с прозрачной линией аргументации и грамотной работой с литературой. Для меня это осознание было очень болезненным, и в течение всего второго полугодия я пытался прыгнуть выше головы и доказать кому-то свою профессиональную пригодность. И в этом контексте самым ярким хайлайтом, пожалуй, всего моего обучения в Шанинке стала защита курсовых 2 курса, после которой один из членов комиссии написал мне в личку «обсуждали сейчас с коллегами, где вам лучше опубликоваться» — до сих пор помню, как я тогда подумал: наконец-то у меня что-то получилось.

С того момента и до недавних пор я постоянно пытался воссоздать этот опыт: я нагружал себя все больше и больше, старался обеспечить себе максимально возможную нагрузку в тех областях, где мне было сложнее всего (в частности, в количах, которые на соцфаке традиционно были на втором плане). И все это время главным драйвером было стремление всем доказать, что я могу еще лучше. На этом стремлении я относительно благополучно ехал весь третий курс, к концу которого у меня наконец-то получилось опубликоваться — не считая еще ряда очень сильно обрадовавших меня тогда результатов: выступления на Векторах, получения стипендии Заславской, работы в настоящем научном центре над настоящим научным проектом наравне с очень уважаемыми мной людьми, небольшого опыта в коммерческих исследовательских проектах.

К сожалению, довольно быстро стали заметны и минусы такого подхода: из-за чрезмерного фокуса на результате я постоянно занижал уже достигнутое, мне практически сразу начинало казаться, что уже получившееся — это какая-то ерунда и несерьезно (я до сих пор очень кринжую от своей единственной so far настоящей научной публикации, которая кажется мне проходной и неоригинальной). Ну, а потом с Шанинкой случилось то, что случилось, и эту чудовищную несправедливость я воспринял как свою личную неудачу. За последние полгода почти все мои скиллы сильно ухудшились из-за общего ощущения бессмысленности дальнейшей работы на результат: какие тут результаты, если по итогу всех стараний приходится переводиться в другой университет, да еще и оставаться при этом на второй год.

Прошлым летом я понял, что Шанинка действительно научила меня читать и писать. Какие-то когнитивные скиллы, ассоциированные с систематическим чтением и письмом, определенно удалось развить, и я не могу теперь отключить определенные техники мышления, как бы сильно я ни старался. Как оказывается, эти же скиллы действительно можно весьма успешно применять при работе с данными — по крайней мере, с качественными точно, насчет количей мне пока сложно судить. Но к сожалению, мне удалось научиться им только работая на результат и напоказ, как бы постоянно стараясь перед кем-то выщелкнуться. Как показывает опыт последних нескольких месяцев, это неидеальная мотивация.

Очень милая история о критерии Стьюдента ко дню стьюдента — и одновременно реклама мероприятия в рамках проекта, к которому я имею некоторое отношение.

Аласдер Макинтайр считал, что в аристотелевском проекте знания не было деления на условно «нормативное» и условно «дескриптивное» знание: для Аристотеля вопросы «как нечто есть» и «как нечто должно быть» были тесно взаимосвязанными. Природа каждой вещи включает в себя цель (телос), к которому эта вещь должна прийти, поэтому отвечая на первый вопрос («как вещь есть»), исследователь неизбежно должен отвечать и на второй.

Как же в таком случае выглядели бы науки, если бы в Новое время не возникло описываемого Макинтайром раскола между дескриптивным и нормативным знанием? Например, так, как учебники по теории музыки:

Наука о музыкальной форме — это наука о музыкально-прекрасном, об идеальном, «специальном» слое содержания музыки.

Люди вполне отчетливо ставят себе задачу описать условия, при которых вещь (музыкальное произведение) достигает своей конечной цели (прекрасного). В первом приближении кажется, что из всех трех выделенных Аристотелем типов знания (искусство, праксис, теория) такая постановка задачи сейчас больше всего характерна для искусства, если вообще характерна для чего-то.

итоги года в цитатах

1

In theory, theories exist. In practice, they do not.

Bruno Latour

2

Не всё ли равно, – сказал он, – где?

Николай Тихонов

3

Спросите кого угодно — шанинка есть шанинка, с аккредитацией или без.

Дмитрий Куракин

Хочется отдельно отметить тех, кто уже успел окончательно, на этот раз вот прямо уже совсем точно похоронить Шанинку месяц назад и теперь обнаруживает себя перед необходимостью хоронить ее еще раз. Пожелать им успеха в их нелегком труде. Все эти люди напоминают диктора из советского анекдота про похороны Черненко «Дорогие товарищи, вы будете смеяться, но нас в очередной раз постигла невосполнимая утрата...».

Одна из удивительных особенностей работы в Московской Школе - регулярно читать написанные про тебя институциональные некрологи. Рано или поздно чувствительность к ним ослабевает и теряется, и остаются только люди с печальными и искренними лицами, которые два-три раза в год упорно пытаются тебя похоронить

К сказанному коллегой Козловым все еще нечего добавить. Что бы сейчас ни случилось, все останется по-прежнему: полицейская дубина продолжит бить, печальные и искренние люди продолжат морализировать, а шанинцы по всему миру продолжат делать свое дело, уворачиваясь сразу с двух сторон. So it goes.

Пришел в голову довольно очевидный вопрос. Вот есть Шмитт и его «социология юридических понятий» как метод поиска тождеств между теологическими понятиями и их секуляризированными аналогами в учении о государстве. Вот есть самый известный пример такого секуляризированного понятия: суверен в его децизионистской трактовке. Всемогущий Бог совершает чудо и приостанавливает законы природы, а суверен объявляет чрезвычайное положение и приостанавливает законы государства.
Но как такое понятие суверена может быть секуляризированным теологическим понятием, если идея законов природы гораздо моложе идеи законов государства и не имеет никакого отношения к теологии? Европейским натурфилософам в свое время стоило большого труда перенести понятие закона из сферы волевых человеческих действий в сферу наблюдаемых в природе инвариантов. То, что многие из них одновременно были богословами, скорее еще больше запутывает ситуацию, чем упрощает — среди них, например, было много деистов, а какой-нибудь Ньютон вообще был унитарианцем. Ни то, ни другое не слишком располагает к тому, чтобы мыслить Бога как законодателя.