Важным различием между теогоническими процессами внутри и до бога является то, что первый осуществляется в пространственном измерении: это отношение единого и множественного, которое может быть описано статичными терминами, логическими или геометрическими (как в триадологии Августина или греческих Отцов церкви). Тогда как второй осуществляется (и описывается) не в пространстве, а во времени: это отношение между до и после, отношение не статическое, логическое, а динамическое, драматическое (греческое слово δρᾶμα означает «действие», а действия — это как раз то, что и создает до и после). Управлять первым процессом, как кажется, проще — если, конечно, им занимаются те, кто по складу своего ума больше логик, чем драматург (а таковыми в большинстве своем являлись ранние христианские богословы).

Здесь мы подходим к главному литературно-философскому достоинству и главному парадоксу гностического мифа, с которыми непосредственно и работает пьеса. Этим достоинством является драматизм (сравнимый с драматизмом ветхозаветных и новозаветных рассказов): отвлеченные сущности, такие как Ум или Истина, не просто выстраиваются в формальную схему, как у неоплатоников или стоиков (чьи построения, безусловно, повлияли на миф), а помещаются в разворачивающуюся конфликтную историю. Без конфликта, как известно, драма не драма. Центральным конфликтом валентинианского мифа, принесшим ему заслуженную славу, является конфликт Софии с ее божественным окружением (до появления Иисуса за нее особо некому было заступиться, хотя обитатели Плеромы в целом были настроены к ней сочувственно), и уже только вторичным конфликтом, возникающим вследствие действий Софии, — отношение между материальным миром и Плеромой. Потому-то такими неубедительными сегодня кажутся нападки ранних, да и современных, критиков гностицизма, исходящих из догмы или здравого смысла: они словно не замечают внутренней красоты этой рассказываемой гностиками истории, перевешивающей все их рассудочные возражения.

Драматизм — это также то, что делает валентинианский миф ультрасовременным (и в известном смысле вневременным). Так, Жиль Делёз говорил (1967) о «методе драматизации» в философии — о необходимости «драматизировать концепты», поскольку «драма за каждым логосом». Гностики, «появившиеся как грибы из земли» («Против ересей», книга I, гл. XXIX), вообще напоминают этаких христианских делёзианцев, постоянно что-то выдумывающих, изобретающих, драматизирующих… Для них, несмотря на общий пессимизм относительно тварного мира, вопросы культового знания — это явно более «веселая наука», чем для раннехристианских авторов, зараженных духом уныния, который они всеми силам пытались изгнать из своих келий (см. первый том «Добротолюбия»). (К слову, Иисус гностиков, в отличие от Иисуса ортодоксов, смеялся: см., например, «Евангелие Иуды» и «Коптский Апокалипсис Петра».) В дальнейшей истории мысли, вплоть до эпохи Ренессанса, такой органичный и возвышенный сплав внутреннего драматизма и концептотворчества имелся еще разве что у средневековых суфийских авторов, возможно, находившихся под влиянием гностических учений (Яхья ас-Сухраварди, Ибн Туфайль, Рузбихан Бакли Ширази…).