Чем больше мы изучаем психоаналитические теории, тем сильнее склонны воображать, что присоединяемся к cognoscenti — кругу тех, кто «знает». Такое чувство знания приносит множество предполагаемых преимуществ. Оно словно защищает нас от дискомфорта незнания и связанного с ним чувства бессилия. Поэтому чем увереннее мы овладеваем направляющими нас теориями, тем сильнее может становиться убеждение, что эти теории можно просто применять в работе психоаналитика.
К сожалению, применяя теории к людям, пришедшим за помощью, мы нередко переносим на них некое заранее предполагаемое понимание, «собранное» где-то ещё. Возникает иная и почти не признаваемая форма переноса — перенос со стороны аналитика. Тогда мы интерпретируем из усвоенной в обучении установки психики. Вместо того чтобы подходить к каждому пациенту с открытой психикой, мы видим его через собственное мышление и обоснования того аналитического направления, в котором чувствуем наибольшую опору.
И здесь необходимо помнить предостережение Карла Поппера: мы можем
Увы, анализ слишком часто практикуют люди, чья психика оказалась заключена в рамки их обучения и приверженности предпочитаемым теориям. Поэтому сравнение психоанализа с религией возникло не на пустом месте.
Хотя аналитики обычно относятся к религии как к утешению для неуверенных людей и для тех, кто любит, когда им говорят, как жить и кем быть, сами аналитики тоже могут попадать в эту динамику. Их собственные убеждённости также отделяют их и единомышленников от людей, которые мыслят иначе.
Как и в религии, любое притязание на обладание «истиной» становится разобщающим. Поэтому тех, кто не разделяет предпочитаемую версию истины, сторонники этой версии часто воспринимают как ошибающихся или как стоящих ниже в иерархии знания, чем те, кто воображает, будто в значительной степени ею овладел.
Многие люди ищут какую-либо уверенность, которая поддержит их в мире, постоянно сталкивающем с неопределённостью. Кто-то обращается к религии. Кто-то ищет гуру или наставника. Некоторые ищут аналитика, который, как кажется, способен более уверенно, чем другие, предложить способы понимания себя и отношений с окружающими; и нет недостатка в аналитиках, готовых удовлетворять часть этой потребности в уверенности.
Некоторые аналитики поразительно уверенно заявляют, что понимают пациентов, и столь же уверенно применяют в клинической практике руководящие ими теории.
К сожалению, аналитическая практика, основанная на такой уверенности, неизбежно становится самоисполняющейся и внешне самооправдывающейся. Всегда можно прочитать пациента, окружающую жизнь, произведения искусства или литературу через идеи, усвоенные во время обучения этой уверенности.
Значительная часть подобного может быть ничем иным, как «диким» анализом — связыванием жизни с теорией только потому, что это легко сделать. И это может быть чрезвычайно соблазнительно.
К сожалению, применяя теории к людям, пришедшим за помощью, мы нередко переносим на них некое заранее предполагаемое понимание, «собранное» где-то ещё. Возникает иная и почти не признаваемая форма переноса — перенос со стороны аналитика. Тогда мы интерпретируем из усвоенной в обучении установки психики. Вместо того чтобы подходить к каждому пациенту с открытой психикой, мы видим его через собственное мышление и обоснования того аналитического направления, в котором чувствуем наибольшую опору.
И здесь необходимо помнить предостережение Карла Поппера: мы можем
«отводить взгляд и не видеть того, что способно представлять опасность для наших любимых теорий»
Увы, анализ слишком часто практикуют люди, чья психика оказалась заключена в рамки их обучения и приверженности предпочитаемым теориям. Поэтому сравнение психоанализа с религией возникло не на пустом месте.
Хотя аналитики обычно относятся к религии как к утешению для неуверенных людей и для тех, кто любит, когда им говорят, как жить и кем быть, сами аналитики тоже могут попадать в эту динамику. Их собственные убеждённости также отделяют их и единомышленников от людей, которые мыслят иначе.
Как и в религии, любое притязание на обладание «истиной» становится разобщающим. Поэтому тех, кто не разделяет предпочитаемую версию истины, сторонники этой версии часто воспринимают как ошибающихся или как стоящих ниже в иерархии знания, чем те, кто воображает, будто в значительной степени ею овладел.
Многие люди ищут какую-либо уверенность, которая поддержит их в мире, постоянно сталкивающем с неопределённостью. Кто-то обращается к религии. Кто-то ищет гуру или наставника. Некоторые ищут аналитика, который, как кажется, способен более уверенно, чем другие, предложить способы понимания себя и отношений с окружающими; и нет недостатка в аналитиках, готовых удовлетворять часть этой потребности в уверенности.
Некоторые аналитики поразительно уверенно заявляют, что понимают пациентов, и столь же уверенно применяют в клинической практике руководящие ими теории.
К сожалению, аналитическая практика, основанная на такой уверенности, неизбежно становится самоисполняющейся и внешне самооправдывающейся. Всегда можно прочитать пациента, окружающую жизнь, произведения искусства или литературу через идеи, усвоенные во время обучения этой уверенности.
Значительная часть подобного может быть ничем иным, как «диким» анализом — связыванием жизни с теорией только потому, что это легко сделать. И это может быть чрезвычайно соблазнительно.