Шелест листьев бьёт по ушам не хуже рева перфоратора. Дарен кусает губы, незнамо зачем поправляя задравшуюся рубашку и приглаживая волосы.
Времени на дорогих, с именной инкрустацией, часах - половина первого ночи.
Холодно.
А может нахуй? Чего сидеть тут и ждать непонятно чего, от понятно кого, трясясь в круговороте злости, обиды и сожалений. У него сегодня праздник. У него сегодня на лице должна быть искренняя улыбка, а в руках подарки.
У него сегодня не должно быть так погано на душе.
Фары, выезжающего из-за угла внедорожника светят белым и оранжевым, стучит, кряхтя, отечественный мотор, ноют зависшие тормоза.
Из распахнутого пассажирского окна клубами поднимается сигаретный дым. Негромкое "садись" слышится почти набатом.
Дарен садится не хочет, но дверь открывает и плюхается прямо на смятые газетные листы, устилившие сиденье как дешманский ковер. Молчит.
Алексей молчит тоже, прикуривая новую сигарету, вырубает сначала вторую, а потом и третью передачу, вылетая из дворов и поддавая задом на кочках.
Музыку не включает.
- Зачем позвал? - спрашивает Дарен, смотря исключительно в окно.
Там, за ним, пролетают здания, одно чуднее и роднее другого. Все разные, то с душой, то с выебоном, то вообще какие-то странные - знакомы ему как родные пальцы.
- Так надо.
Голос у Алексея хриплый, прокуренный и усталый, полный чего-то невнятного, чего Дарен может, но не хочет расшифровывать.
- Подарок дарить буду.
Алексей открывает форточку до полного и шуме ветра гасит какие-то тихие слова, обращённые то ли к Дарену, а то ли к Ниве. Дарен не переспрашивает.
Они едут молча добрые полчаса. Донской курит, как паровоз, а Дарен злобно теребит выбившуюся из пуговицы рукава нитку. Мимо пролетают сначала поселки, потом станицы и хутора. По степи не разглядишь ничего, но Дарен отмечает стада выпущенных на ночную прогулку коров и оставленные в поле трактор.
Золотая пшеница, собранная в стеганные кучи, погребальными холмиками разрослась по черным пластам земли. Скоро уже урожай праздновать будут. Поздновато, конечно, но и лето, чай, в этом году припозднилось, обдав посевы дождем и снегом.
- Долго ещё?
- Нет.
Алексей выруливает куда-то вглубь одного из убранных участков, бряцая подвеской по колдобинам. Останавливается у какой-то будочки и хрупает ручником, оставляя машину под крутым углом на горку.
- Выходи.
Дарен выходит, смотрит на часы. В лунном свете указующая на единичку стрелка кажется ему проклятием.
- Закопать решил?
- Нет.
Алексей поднимается вверх по склону, не оглядываясь на Дарена, мотает головой, когда кудри треплет холодный степной ветер.
- Иди сюда, - говорит, не оборачиваясь и отходит в сторону, давая Дарену возможность подняться.
Дарен поднимается и на самом переломе, на жирной, проваливающейся под нами земле, застывает, не в силах сказать ни слова.
Красиво.
Поле перед ним - сине-желтое, полное не созревших ещё подсолнухов, бьёт поддых невыразимым чувством ностальгии.
И кони.
Два сильных, полностью запряженных коня с тонкими щучьими мордами, стрелками на носах и заплетенными в косички гривами смотрят на него как на властелина мира.
- Это?..
- Надевай.
Алексей кидает ему под ноги полотняный, доселе незамеченный мешок, и идёт к одному из коней - тому что повыше.
- Швыдче, нехай час прогуляемо.
В мешке оказываются справжние сапоги и... сабля. Баранова сабля, которую он кинул Лёше под ноги в девяностые, когда остался вытащить брата из загула.
Он и не надеялся ее ещё раз увидеть - думал брат поломает железку со злости.
Не поломал.
Дарен вытирает спотевшие руки о штанины, сдерживает с ног брендовые кроссовки и натягивает сапоги. Те сидят как влитые, не натирая и не поджимая ступню.
- Садись.
Дарен несмело подходит к коню, давая тому обнюхать руки. Гладит шелковистый лоб и нос, обхаживает шею привычными хлопками.
В седло взлетает так, будто не было никакого перерыва почти в сорок лет - ловко и легко. Подбирает удила, на пробу сжимая колени.
Конь послушно делает сначала один тяжеловесный шаг, потом второй и третий, равняясь с уже обзавевшимся всадником товарищем.
Времени на дорогих, с именной инкрустацией, часах - половина первого ночи.
Холодно.
А может нахуй? Чего сидеть тут и ждать непонятно чего, от понятно кого, трясясь в круговороте злости, обиды и сожалений. У него сегодня праздник. У него сегодня на лице должна быть искренняя улыбка, а в руках подарки.
У него сегодня не должно быть так погано на душе.
Фары, выезжающего из-за угла внедорожника светят белым и оранжевым, стучит, кряхтя, отечественный мотор, ноют зависшие тормоза.
Из распахнутого пассажирского окна клубами поднимается сигаретный дым. Негромкое "садись" слышится почти набатом.
Дарен садится не хочет, но дверь открывает и плюхается прямо на смятые газетные листы, устилившие сиденье как дешманский ковер. Молчит.
Алексей молчит тоже, прикуривая новую сигарету, вырубает сначала вторую, а потом и третью передачу, вылетая из дворов и поддавая задом на кочках.
Музыку не включает.
- Зачем позвал? - спрашивает Дарен, смотря исключительно в окно.
Там, за ним, пролетают здания, одно чуднее и роднее другого. Все разные, то с душой, то с выебоном, то вообще какие-то странные - знакомы ему как родные пальцы.
- Так надо.
Голос у Алексея хриплый, прокуренный и усталый, полный чего-то невнятного, чего Дарен может, но не хочет расшифровывать.
- Подарок дарить буду.
Алексей открывает форточку до полного и шуме ветра гасит какие-то тихие слова, обращённые то ли к Дарену, а то ли к Ниве. Дарен не переспрашивает.
Они едут молча добрые полчаса. Донской курит, как паровоз, а Дарен злобно теребит выбившуюся из пуговицы рукава нитку. Мимо пролетают сначала поселки, потом станицы и хутора. По степи не разглядишь ничего, но Дарен отмечает стада выпущенных на ночную прогулку коров и оставленные в поле трактор.
Золотая пшеница, собранная в стеганные кучи, погребальными холмиками разрослась по черным пластам земли. Скоро уже урожай праздновать будут. Поздновато, конечно, но и лето, чай, в этом году припозднилось, обдав посевы дождем и снегом.
- Долго ещё?
- Нет.
Алексей выруливает куда-то вглубь одного из убранных участков, бряцая подвеской по колдобинам. Останавливается у какой-то будочки и хрупает ручником, оставляя машину под крутым углом на горку.
- Выходи.
Дарен выходит, смотрит на часы. В лунном свете указующая на единичку стрелка кажется ему проклятием.
- Закопать решил?
- Нет.
Алексей поднимается вверх по склону, не оглядываясь на Дарена, мотает головой, когда кудри треплет холодный степной ветер.
- Иди сюда, - говорит, не оборачиваясь и отходит в сторону, давая Дарену возможность подняться.
Дарен поднимается и на самом переломе, на жирной, проваливающейся под нами земле, застывает, не в силах сказать ни слова.
Красиво.
Поле перед ним - сине-желтое, полное не созревших ещё подсолнухов, бьёт поддых невыразимым чувством ностальгии.
И кони.
Два сильных, полностью запряженных коня с тонкими щучьими мордами, стрелками на носах и заплетенными в косички гривами смотрят на него как на властелина мира.
- Это?..
- Надевай.
Алексей кидает ему под ноги полотняный, доселе незамеченный мешок, и идёт к одному из коней - тому что повыше.
- Швыдче, нехай час прогуляемо.
В мешке оказываются справжние сапоги и... сабля. Баранова сабля, которую он кинул Лёше под ноги в девяностые, когда остался вытащить брата из загула.
Он и не надеялся ее ещё раз увидеть - думал брат поломает железку со злости.
Не поломал.
Дарен вытирает спотевшие руки о штанины, сдерживает с ног брендовые кроссовки и натягивает сапоги. Те сидят как влитые, не натирая и не поджимая ступню.
- Садись.
Дарен несмело подходит к коню, давая тому обнюхать руки. Гладит шелковистый лоб и нос, обхаживает шею привычными хлопками.
В седло взлетает так, будто не было никакого перерыва почти в сорок лет - ловко и легко. Подбирает удила, на пробу сжимая колени.
Конь послушно делает сначала один тяжеловесный шаг, потом второй и третий, равняясь с уже обзавевшимся всадником товарищем.