Культ личности как форма почитания на стыке политического и религиозного фанатизма зачастую принимает причудливые, почти комические формы. Именно так получилось в Китае в августе 1968 года, в самый разгар провозглашенной Мао Цзэдуном “культурной революции”.
Борьба с буржуазией, которую во имя диктатора осуществляли хунвейбины – радикально настроенные студенты и школьники, к тому времени велась довольно хаотично. Провластные радикалы публично унижали, избивали и убивали людей, которые предположительно поддерживали старые порядки. Уничтожались культурные реликвии. Но самое плохое для режима Мао заключалось в том, что хунвейбины не только боролись с врагами коммунизма, но и конфликтовали между собой. Страна тонула в неконтролируемом насилии. После двух лет беспредела Мао вознамерился восстановить порядок и осадить фанатичную молодежь.
Для этого в июле 1968-го диктатор приказал 30 тысячам безоружных рабочих штурмом взять университет Цинхуа в Пекине, который прекратился в поле боя между двумя группировками хунвейбинов. Несмотря на численное преимущество, рабочие понесли тяжелые потери: их закидывали кирпичами, копьями, серной кислотой и самодельными бомбами. Пять человек погибли, а около 700 получили ранения.
Когда рабочим все-таки удалось занять университет, Мао в качестве благодарности послал им 40 манго. Днем раньше партию фруктов, практически неизвестных в КНР, подарил главе государства прибывший с визитом министр иностранных дел Пакистана.
Манго доставили с посланием от Мао, который отныне объявил именно рабочих основной силой культурной революции. Среди них такой жест вызвал небывалый ажиотаж. “Никто в Китае в то время не представлял, что такое манго, – объясняет историк Фрида Мурк. – Рабочие всю ночь разглядывали, нюхали, поглаживали их и думали, что за магический фрукт послал им лидер. Поскольку их подарил сам Мао, манго вызывали у рабочих трепет”.
Так в Китае начался культ манго. Рабочие решили не есть священные фрукты и попытались сохранить их в первозданном виде. Для этого их замачивали в банках с формальдегидом и заливали воском, но ни один способ не помогал: спустя несколько дней манго начинали гнить. Тогда рабочие сварили плоды в огромной кастрюле с водой, а затем каждый попробовал по ложке драгоценного эликсира. На фабриках начали массово выпускать искусственные манго, которые затем возили по стране. Рабочие фотографировались с ними и дрались за снимки. Партийные поэты посвящали фруктам стихи. Для поклонения манго даже возводились алтари.
Никто точно не знал, что именно символизировали манго, но выражать сомнение в их значимости – значило сомневаться в величии председателя, поэтому экзотические плоды продолжали почитать. Некоторые начали думать, что, подарив рабочим манго, Мао таким образом транслировал им часть дарованных ему сил. В действительности диктатор руководствовался намного более прозаическими мотивами: ему самому манго казались отвратительными, поэтому, когда выпала возможность отправить ящик ненавистных фруктов преданным почитателям, он охотно ей воспользовался. Решение возымело неожиданный эффект – почитание манго стало считаться обязательным проявлением патриотизма и преданности Мао. Те, кто осмеливался насмехаться над манго, подвергались публичным расправам. Например, в провинции Сычуань протащили по улицам и казнили мужчину, пренебрежительно сравнившего священный фрукт с бататом.
Пропаганда воспользовалась стихийно возникшим культом и довела почитание манго до абсурда: в честь него проводились парады, печатались плакаты и устраивались выставки. Уже невозможно было сказать, искренне ли китайцы поклонялись плодам или публично благоговели перед ними, чтобы никто не осмелился обвинить их неуважении к Мао. Одержимость манго продлилась 18 месяцев и закончилась почти сразу, как только государство полностью подавило движение хунвейбинов. Скоро китайцы начали прозаично использовать восковые фрукты в качестве свечей при отключениях электричества. Манго в китайской истории закрепилось как символ бессмысленного раболепия, характерного для диктатур с “сильными лидерами”.
Борьба с буржуазией, которую во имя диктатора осуществляли хунвейбины – радикально настроенные студенты и школьники, к тому времени велась довольно хаотично. Провластные радикалы публично унижали, избивали и убивали людей, которые предположительно поддерживали старые порядки. Уничтожались культурные реликвии. Но самое плохое для режима Мао заключалось в том, что хунвейбины не только боролись с врагами коммунизма, но и конфликтовали между собой. Страна тонула в неконтролируемом насилии. После двух лет беспредела Мао вознамерился восстановить порядок и осадить фанатичную молодежь.
Для этого в июле 1968-го диктатор приказал 30 тысячам безоружных рабочих штурмом взять университет Цинхуа в Пекине, который прекратился в поле боя между двумя группировками хунвейбинов. Несмотря на численное преимущество, рабочие понесли тяжелые потери: их закидывали кирпичами, копьями, серной кислотой и самодельными бомбами. Пять человек погибли, а около 700 получили ранения.
Когда рабочим все-таки удалось занять университет, Мао в качестве благодарности послал им 40 манго. Днем раньше партию фруктов, практически неизвестных в КНР, подарил главе государства прибывший с визитом министр иностранных дел Пакистана.
Манго доставили с посланием от Мао, который отныне объявил именно рабочих основной силой культурной революции. Среди них такой жест вызвал небывалый ажиотаж. “Никто в Китае в то время не представлял, что такое манго, – объясняет историк Фрида Мурк. – Рабочие всю ночь разглядывали, нюхали, поглаживали их и думали, что за магический фрукт послал им лидер. Поскольку их подарил сам Мао, манго вызывали у рабочих трепет”.
Так в Китае начался культ манго. Рабочие решили не есть священные фрукты и попытались сохранить их в первозданном виде. Для этого их замачивали в банках с формальдегидом и заливали воском, но ни один способ не помогал: спустя несколько дней манго начинали гнить. Тогда рабочие сварили плоды в огромной кастрюле с водой, а затем каждый попробовал по ложке драгоценного эликсира. На фабриках начали массово выпускать искусственные манго, которые затем возили по стране. Рабочие фотографировались с ними и дрались за снимки. Партийные поэты посвящали фруктам стихи. Для поклонения манго даже возводились алтари.
Никто точно не знал, что именно символизировали манго, но выражать сомнение в их значимости – значило сомневаться в величии председателя, поэтому экзотические плоды продолжали почитать. Некоторые начали думать, что, подарив рабочим манго, Мао таким образом транслировал им часть дарованных ему сил. В действительности диктатор руководствовался намного более прозаическими мотивами: ему самому манго казались отвратительными, поэтому, когда выпала возможность отправить ящик ненавистных фруктов преданным почитателям, он охотно ей воспользовался. Решение возымело неожиданный эффект – почитание манго стало считаться обязательным проявлением патриотизма и преданности Мао. Те, кто осмеливался насмехаться над манго, подвергались публичным расправам. Например, в провинции Сычуань протащили по улицам и казнили мужчину, пренебрежительно сравнившего священный фрукт с бататом.
Пропаганда воспользовалась стихийно возникшим культом и довела почитание манго до абсурда: в честь него проводились парады, печатались плакаты и устраивались выставки. Уже невозможно было сказать, искренне ли китайцы поклонялись плодам или публично благоговели перед ними, чтобы никто не осмелился обвинить их неуважении к Мао. Одержимость манго продлилась 18 месяцев и закончилась почти сразу, как только государство полностью подавило движение хунвейбинов. Скоро китайцы начали прозаично использовать восковые фрукты в качестве свечей при отключениях электричества. Манго в китайской истории закрепилось как символ бессмысленного раболепия, характерного для диктатур с “сильными лидерами”.