На днях пересмотрел «Своего среди чужих...» Михалкова.
Этот фильм мне всегда нравился особенно, и дело, наверное, не в обаянии истерна, очевидно левой морали или музыке Артемьева, — хотя всё это более чем заслуживает любви.
Сюжетная линия главного героя укладывается в его же реплику «мне не поверили». Не поверили самые близкие друзья, братья по оружию в гражданскую войну, и стали подозревать его (хотя явно того не желая) в предательстве.
За этим можно увидеть метафору всей тревоги, которая охватила страну в двадцатых- тридцатых годах прошлого века и ярче всего проявилась, конечно, в борьбе внутри партии.
Беря это во внимание, и финал картины подлежит неоднозначной трактовке: счастливый конец картины — историческая фантазия или временной передышка перед более серьёзными проблемами?
Белые в фильме, кстати, представлены почти по-булгаковски, как в «Беге»: авантюристами и разбойниками-неудачниками, которые, как карета из начала фильма — остаются атрибутом старины.
Ещё интересен образ Шилова, который получился совсем религиозным. На отчаянный крик ротмистра Лемке «Господи! Ну почему ж ты помогаешь этому кретину, а не мне?!», чекист отвечает: «Это потому что ты жадный, а даже бог велел делиться,» — и невозмутимо надвигает на лоб фуражку с красной звёздочкой. Ранее в фильме он же произносит «у всех, кто своих братьев-бедняков грабит, на башке рога вырастут». Интересно это даже не потому, что чекист становится посредником в разговоре между Богом и белогвадейцем, но потому, что уже в нашем веке леваки всех мастей: от Зюганова до Жижека, — будут то и дело вспоминать о связях христианства и марксизма.
Как-то так
Этот фильм мне всегда нравился особенно, и дело, наверное, не в обаянии истерна, очевидно левой морали или музыке Артемьева, — хотя всё это более чем заслуживает любви.
Сюжетная линия главного героя укладывается в его же реплику «мне не поверили». Не поверили самые близкие друзья, братья по оружию в гражданскую войну, и стали подозревать его (хотя явно того не желая) в предательстве.
За этим можно увидеть метафору всей тревоги, которая охватила страну в двадцатых- тридцатых годах прошлого века и ярче всего проявилась, конечно, в борьбе внутри партии.
Беря это во внимание, и финал картины подлежит неоднозначной трактовке: счастливый конец картины — историческая фантазия или временной передышка перед более серьёзными проблемами?
Белые в фильме, кстати, представлены почти по-булгаковски, как в «Беге»: авантюристами и разбойниками-неудачниками, которые, как карета из начала фильма — остаются атрибутом старины.
Ещё интересен образ Шилова, который получился совсем религиозным. На отчаянный крик ротмистра Лемке «Господи! Ну почему ж ты помогаешь этому кретину, а не мне?!», чекист отвечает: «Это потому что ты жадный, а даже бог велел делиться,» — и невозмутимо надвигает на лоб фуражку с красной звёздочкой. Ранее в фильме он же произносит «у всех, кто своих братьев-бедняков грабит, на башке рога вырастут». Интересно это даже не потому, что чекист становится посредником в разговоре между Богом и белогвадейцем, но потому, что уже в нашем веке леваки всех мастей: от Зюганова до Жижека, — будут то и дело вспоминать о связях христианства и марксизма.
Как-то так