Bulgharo-Tschuvaschica etc.

Восходящая к Ковалевскому интерпретация топонимов Волжской Булгарии, упоминаемых в "Записке" Ибн Фадлана, по большей части никуда не годится и требует переделки.

Общий принцип принятого их чтения состоит в том, что подбираются сколько-нибудь похожие современные топонимы с территории Татарстана и далее через ряд манипуляций одно подстраивается под другое. Однако же сама возможность нахождения на современной карте параллелей практически для каждого булгарского топонима X века сомнительна — особенно для территории, ставшей впоследствии частью Дикого поля.

Помимо этого, из принятых чтений совершенно неясно, как волжско-булгарские топонимы соотносятся с волжско-булгарским языком. А если предполагать, что хотя бы некоторые топонимы Волжской Булгарии являются собственно булгарскими по происхождению, пытаться объяснить их на почве реконструируемого волжско-булгарского мы обязаны.

Наконец, восстанавливаемый список топонимов некоторого тюркоязычного региона должен укладываться как в общую типологию топонимов, так и в частную — тюркскую — топонимическую традицию. С этой точки зрения до недавних пор было очень подозрительно, что среди Фадлановых названий речек вовсе нет таких, которые включали бы в себя тюркские форманты гидронимов (т.е., собственно, вторую часть названия, имеющую значение "река, речка").

На этом фоне большой интерес представляет река, именуемая в Мешхедском списке "Записки" جاوشير ǰāwšīr. Встречается ещё вариант جاوشيز ǰāwšīz (изначально прочитанное Ковалевским вообще как جاوشين ǰāwšīn), но в целом этот вариант выглядит вторичным, появившимся в результате переписывания текста в течение 300 лет (именно такой промежуток отделяет создание протографа "Записки" от создания сохранившейся её копии). Собственно, в последующих изданиях памятника, как правило, без сомнений принимается чтение Джаушыр.

Традиционно эта река отождествляется с речкой Яуширма близ села Кутлушкино в Чистопольском районе. Но такое отождествление не проходит хотя бы потому, что в Яуширме элемент -ширма (тат. -ширмә) отражает заимствование из чувашского çырма 'речка', т.е. ш является адаптацией чувашского ç. А в арабографичных памятниках булгаро-чувашский ç стабильно передается через букву ج джӣм. Буква ﺵ шӣн должна соответствовать другому чувашскому звуку, конкретно ш.

Последний элемент этого пазла решается благодаря тому, что не только теоретически возможным, но и реально наблюдаемым фактом палеографии арабских рукописей является замена буквы ﻭ вāв буквой ﺭ рā’ в результате неверной интерпретации первой при переписывании. По наблюдению Питера Голдена, данной ошибкой обусловлено, например, то обстоятельство, что хазарский титул kündü реально практически всегда выступает в арабских памятниках в виде كندر kndr — это искажение исходного كندو kndw.

Всё это позволяет обоснованно реконструировать для Фадлановой формы письменный прототип вида جاوشيو ǰāwšīw, что должно отражать форму волжско-булгарского языка типа *śåw-šïw. Эта форма уже хорошо объяснима на волжско-булгарской почве и замечательно уместна именно в функции топонима. Вторая часть — *šïw — отражает предковую форму чувашского шыв 'вода; река'. Собственно, и в послемонгольской булгаро-чувашской эпиграфике мы находим شِو šiw в значении 'река'.

Относительно первой же части — *śåw — следует сказать, что ожидаемым продолжением этого слова в чувашском было бы некое çу, и — какая удача! — слово Çу действительно хорошо известно как чувашская топооснова. Относительно её значения существует уже довольно обширная дискуссия, я же от уверенного приписывания ей конкретной семантики пока воздержусь: в чув. çу совпали бы сразу несколько пратюркских корней, и при желании для каждого из них можно придумать мотивацию, объясняющую появление данного корня в названии географического объекта. [Скажем, это мог быть корень çу 'лук (оружие)', сохранившийся в чувашском слове укçу 'шерстобитный лук'. Типологически ср. в Канаде Bow River, про которую пишут, что название это калькировано с местных языков, а мотивировано оно тем, что из деревьев, растущих по берегам этой реки, получались отличные луки.]

Так или иначе, можно заключить, что جاوشيو прототипа Фадлановой рукописи отражает название реки, продолжение которого в чувашском имело бы облик Çу шывĕ 'река Çу'. Ср. здесь реально зафиксированный чувашский топоним Çу çырми 'речка/овраг Çу'. Между прочим, очень похоже, что упомянутая выше татарская Яуширмә является полукалькой с предковой формы этого самого Çу çырми. Вторая часть чувашского названия была лобовым образом заимствована, а первая — адаптирована путем фонетического пересчета в рамках т.н. "этимологической нативизации" (явление описывает известную ситуацию при языковых контактах, когда носители родственных языков осознают наличие звуковых соответствий между своими языками и при заимствовании слова из родственного языка как бы изобретают его регулярное соответствие в своём языке). Такая модель усвоения топонимов (прямое заимствование второй части и непрямое — первой) в целом очень характерна для Волго-Камского региона.

Объединяю здесь ответы на вопросы, касающиеся булгаро-чувашского субстрата в этногенезе татар. Тезисно моё текущее понимание проблемы выглядит следующим образом:

1. Язык волжских булгар конца VII в. – начала XIII в. принадлежал к т.н. R-тюркской, или булгарской, или «огурской» группе. Потомком его является чувашский язык. Есть серьёзный корпус свидетельств, указывающих на бытование языка именно этого типа в Волго-Камье домонгольского времени. Что касается т.н. Z-тюркских языков в целом и кыпчакских языков в частности (к числу которых принадлежит татарский), то здесь ситуация обратная: лингвистический материал едва ли позволяет предполагать, что язык этого типа мог бытовать среди населения домонгольской Булгарии. Показательна здесь ситуация, например, с ранними тюркско-пермскими контактами. В прапермском – общем предке удмуртского и коми – есть надёжный слой заимствований из волжско-булгарского идиома, который – ввиду его специфической близости к современному чувашскому – вполне уместно называть «древнечувашским языком». Этот пласт контактов уверенно датируется VIII–IX вв. При этом татарские заимствования не только не реконструируются для прапермского состояния, но и в принципе отсутствуют в коми языке (за исключением татаризмов, проникших в коми из русских диалектов, а также немногочисленных локальных татаризмов в коми-пермяцком наречии). А дело в том, что кыпчакская речь заняла доминирующие позиции в регионе только в послемонгольское время — сильно позже распада прапермского языка и ухода предков коми-зырян с территории Прикамья на север.

2. Послемонгольское время в Поволжье ознаменовалось очень серьёзным изменением этнолингвистической ситуации и в т.ч. значительным притоком кыпчакоговорящего населения. Приходило это население не на пустое место. К концу XIV—XV в. поздний древнечувашский и среднечувашский субстрат уже был частично усвоен кыпчакоговорящими группами. Надо сказать, что ранние чувашские заимствования в татарском остаются практически неизученными, но они есть, и их — немало. На мой взгляд, от булгаро-чувашского субстрата в татарском унаследована система этнонимов, обозначающих народы Поволжья и их соседей (чирмеш, ар, возможно, и урыс). К тому же субстратному слою относится и ряд важных топонимов с территории Татарстана; в качестве яркого примера можно привести популярное название Чаллы — несомненное усвоение на татарской почве предковой формы чувашского чуллă 'каменистая (в т.ч. о речке)'.

3. В XVI — XVII в. процессы ассимиляции чувашского этноязыкового элемента татарами локализовались, в первую очередь, в Заказанье. Нет оснований сомневаться в том, что чюваши, проживавшие, согласно письменным источникам, на этих территориях, говорили (по крайней мере, первоначально) на чувашском языке. Об этом говорит, в частности, существование в этом ареале значительного пласта чувашской топонимики (в т.ч. гидронимов на -ширмә, отражающих заимствование из чув. çырма 'речка').

4. Наконец, в XVIII—XIX вв. аналогичные процессы хорошо фиксируются документально и этнографически. Общим местом является массовое отатаривание чувашей с середины XVIII в. как одно из следствий начавшейся насильственной христианизации.

Таким образом, ассимиляция булгаро-чувашского этноязыкового компонента поволжско-кыпчакским происходила если и не непрерывно с послемонгольской эпохи и практически до новейшего времени, то во всяком случае многоэтапно. Отсюда, разумеется, не следует, что татарский этногенез только к этому процессу и сводится, и утверждение "татары — это ассимилированные чуваши" было бы неоправданным упрощением. Ср. ситуацию с этногенезом современных чувашей, в котором ассимиляция марийских групп сыграла весьма значимую роль; однако же утверждение "чуваши — это ассимилированные марийцы" безусловно не отражало бы всю сложность картины.

Около 1050 г. газневидский автор Абӯ Саʿӣд ʿАбд аль-Х̣айй ибн З̣ах̣х̣āк ибн Мах̣мӯд Гардӣзӣ завершил своё "Украшение известий" (Зайн ал-ахбāр), в котором скомпилирован ряд сочинений арабо-персидской географической литературы, в том числе не дошедших до нас.

Сочинение это интересно, среди прочего, тем, что в нём упоминается ряд личных имён, топонимов и этнонимов, титулов и прочих культурных слов, бытовавших в тюркском мире, иногда вместе с попытками их народно-этимологической интерпретации на тюркской же почве. Как правило, эти интерпретации унаследованы от утерянных источников Гардӣзӣ.

Так, повествуя о происхождении Кимакской конфедерации в верховьях Иртыша, он приводит следующую историю (здесь и далее цитирую по русскому изданию В.В. Бартольда с учётом английского издания А.П. Мартинеса):

Правитель татар умер и оставил двоих сыновей; старший сын овладел царством, младший стал завидовать брату; имя младшего было Шад. Он попытался убить старшего брата, но неудачно; боясь за себя, он взял с собой наложницу и убежал от брата и прибыл в такое место, где была большая река, много деревьев и обилие дичи; там он поставил шатер и расположился. Каждый день этот человек и его наложница вдвоем выходили на охоту, питались мясом дичи и делали себе одежду из меха соболей, белок и горностаев. После этого к ним пришли 7 человек из родственников-татар: Ими, Имек, Татар, Баяндур, Кипчак, Ланиказ и Аджлад. Эти люди пасли табуны своих господ; в тех местах, где [прежде] были табуны, не осталось пастбищ; ища травы, они пришли в ту сторону, где находился Шад. Увидев их, наложница вышла и сказала: ارتش ärt.š, т. е. 'спускайтесь!'; отсюда река получила название Иртыш.

Издавая этот текст в 1897 г., В.В. Бартольд обратился к В.В. Радлову, который предположил что бытовавшая в восточной литературе народная этимология гидронима *Ärtüš опиралась на тюркскую фразу är tüš "муж, спускайся [с коня, поскольку достиг реки]".

При этом перс Гардӣзӣ не знал тюркского языка и, как свидетельствуют специалисты, достаточно плохо знал и арабский, что приводило к множественным недопониманиям при переводе арабских текстов (о чём можно судить по тем случаям, когда арабские оригиналы его "известий" сохранились). Итогом имеем эффект испорченного телефона: уже в утерянных источниках Гардӣзӣ пересказывались исторические анекдоты, включающие народно-этимологические трактовки тюркских слов, а у самого Гардӣзӣ эти трактовки ещё и оказываются lost in translation.

Примером является ещё один случай из жизни кимакского Шада, о котором рассказывает Гардӣзӣ:

Шад однажды стоял на берегу Иртыша со своими спутниками; послышался голос: «О Шад, дай мне руку!». Шад ничего не увидел, кроме волос на поверхности воды; он привязал лошадь, вошел в воду и схватил волосы; оказалось, что это была его жена Хатун. Он спросил ее: «Как ты упала?». Она ответила: «Крокодил схватил меня с берега реки». Шаду дали прозвание тутук, что значит: 'Он услышал голос, вошел в воду и не испугался'.

Как отметил уже Бартольд, в таком виде этимология tutuq не имеет никакого смысла, потому что ничего в фразе "Он услышал голос вошёл в воду и не испугался" не указывает на связь с предполагаемым корнём слова tutuq, именно tut- 'хватать, держать'. Венгерский исследователь Карой Чегледи логично предположил, что Гардӣзӣ совершенно не понял смысла пересказываемого сообщения и неудачно сократил его. В оригинале оно должно было заканчиваться так: "...вошел в воду и не испугался — и схватился за волосы". При такой реконструкции исходного текста становится вполне понятной логика источника: Шад схватился за волосы (тюрк. tut- 'хватать') и потому зовется теперь Тутуком (ср. тюрк. tut-tuq, причастие от tut-).

(При этом даже в отрыве от этой истории производность тюркского титула tutuq от tut- 'держать, хватать' является сугубо народно-этимологической, поскольку в действительности это слово является заимствованием из среднекитайского tuo-tuok.)

Поступил вопрос о том, можно ли рекомендовать русскую Википедию для начального ознакомления с историей чувашей, марийцев и др. народов Поволжья. И аналогичный вопрос – про английскую Википедию.

На мой взгляд, русскую Википедию для этих целей рекомендовать нельзя, поскольку в вопросах этнической истории она представляет собой солянку из мнений абсолютного любого качества. Т.е. сам принцип опоры на авторитетные источники здесь практически не соблюдается. Причины тому разные, в т.ч. институциональные. У нас в стране многие "престижные" издательства и "престижные" журналы легко публикуют чушь несусветную, а прорывные работы могут издаваться в совершенно неожиданных местах. Отделять зерна от плевел, оценивая сам научный текст, а не сопровождающие его атрибуты, без специальной подготовки действительно трудно, и средний автор статьи в русской Википедии с этим не справляется.

Ясно к тому же, что ввиду отсутствия языкового барьера на этом поле очень активны участники интернет-войн за всякого рода наследие, правки которых имеют цели, отличные от создания хорошей статьи.

Английская Википедия выглядит на этом фоне более полезной. С теми оговорками, что статей по теме меньше, сами статьи – короче, да и исследования, на которых они основаны, зачастую сугубо вторичны по отношению к отечественным работам. Но перепевкам подвергаются всё же, как правило, работы, воспринимаемые как классические. Как итог — насколько маловероятно здесь встретить отсылки к прорывным русскоязычным работам последних десятилетий, настолько же мало шансов, что статья будет основана на образцах откровенной "эрзац-науки".

Почему первые упоминания чувашей появляются настолько поздно?

По всей видимости, потому что поздно появляются сами чуваши как общность людей, имеющих чувашскую идентичность и известных под именем чуваш соседним народам. В то время как первые упоминания чувашей датируются началом XVI в., едва ли можно думать, что соответствующая общность могла сложиться ранее XIV–XV вв.  Довольно очевидно, что в предшествующую эпоху этноязыковое ядро будущего чувашского народа называлось иначе — (волжскими) булгарами. Некоторые детали этого вопроса рассмотрены в нашем недавнем докладе.

По случаю прохождения через порог в 500 подписчиков открыл возможность отправлять каналу личные сообщения. Интересные вопросы, возможно, получат освещение в дальнейших постах.

А вот здесь Николай Мясников рассказывает на телепередаче "Итле те кур" о нашем совместном исследовании, посвящённом происхождению этнонима "чуваш".

Погружаясь в арабские и персидские сочинения эпохи формирования Монгольской империи, сочетаю чтение высокохудожественного триллера и встречи с довольно андеграундным тюркским языковым материалом:

Утверждают, что Хорезмшах, прибыв к правителю Ильтутмышу, был помрачён рассудком от ужаса, пережитого им из-за татар; или, возможно, такова была судьба, уготованная ему Всевышним по какой-то причине. Он бредил и видел приближение татар утром и вечером, в любое мгновение и в любой час. Он говорил: "Вот они, татары; они вышли через эту дверь! Они штурмовали эту лестницу". И, побледнев, он выкрикивал угрозы, заикаясь и бессвязно жестикулируя.

Один хорасанский учёный, приехавший в Багдад и известный под именем аль-Бурхāн, сказал мне: «Мой брат, который входил в свиту Хорезмшаха и пользовался его доверием и милостью, рассказывал мне, что, потеряв рассудок, тот беспрестанно повторял такие слова:

قرا تتر كلدى
qara tatar keldi

что означает: "Чёрные татары пришли!"»

Ибн Абӣ ль-X̣‌адӣд аль-Мадā'инӣ (1190—1258), "Шарx̣ нахдж аль-балāг̣‌а", перевожу по изданию: Les invasions mongoles en Orient vécues par un savant médiéval arabe ibn Abî l-H‌adîd al-Madâ’ini (1190–1258 J.C.). Extrait du Sharh‌ Nahj al-Balâgha. Pre‌sentation et traduction de M. Djebli. Paris: L’Harmattan, 1995.

Не только Бертран Рассел наслаждался видами села Ильинка Моргаушского района Чувашии, но и, задолго до него, великие немцы на русской службе Герхард Фридрих Миллер и Иоганн Георг Гмелин. В 1733 г. в районе Ильинской Пустыни пролегал путь т.н. «академического отряда» Великой Северной экспедиции, и Миллер с Гмелином в сопровождении переводчика, слуг и четырёх солдат, из которых двое были чувашами, посетили здесь знаменитое киреметище Хура-Тăван (буквально Чёрный Родственник), где наблюдали жертвоприношению по чувашскому обычаю. По-видимому, с этим эпизодом связано отражение в лингвистических материалах экспедиции не только чувашских говоров низового и «стандартно-верхового» типа (записанных, соответственно, в окрестностях Казани и в Чебоксарах), но и данных чрезвычайно своеобразных говоров сундырско-малокарачкинского типа на крайнем северо-западе чувашского ареала.

Поэтому в «Описании трёх языческих народов...» Миллера находим словечки типа pern ‘наш’ (при пирĕн в прочих чувашских говорах), Sir ‘вы (эсир, эсĕр), Tüä ‘верблюд’ (тĕве), Irjä ‘жеребец’ (ăйăр), Us ‘воск’ (ăвăс). Собственно, и название упомянутого киреметища передано в этом источнике в специфически северо-западной фонетике как Choradon, т.е. Хорадон.

На прошлой неделе мы вместе с ведущим чувашским археологом Николаем Станиславовичем Мясниковым представили в ЧГИГН совместный доклад, посвящённый происхождению этнонима чуваш. Печатная версия доклада теперь доступна онлайн. Ценные комментарии к этому тексту уже высказали наши рецензенты — Анна Владимировна Дыбо, Владимир Владимирович Напольских, Андрей Сергеевич Сараев; продолжают поступать отзывы и от других коллег.

В этой брошюре представлена попытка синтеза длинного ряда письменно-исторических, археологических, историко-лингвистических свидетельств, способных пролить свет не только на происхождение названия чувашей, но и в целом на этногенез чувашского народа. Ввиду сложности поднимаемых тем честно будет сказать, что эта попытка — точно не окончательная, и предложенные нами решения многих частных вопросов ещё будут уточнены или даже пересмотрены.

Среди прочего, полагаю, нам удалось наглядно показать, что т.н. суварская гипотеза происхождения чувашей совершенно безосновательна. Также, думаю, после этого доклада не остаётся никаких причин для выведения названия чувашей из некоторого слова со значением "язычник", "жертвоприноситель" и т.п. — убедительных лингвистических или историко-археологических оснований в пользу этой гипотезы не существует.

В целом мы считаем, что сложение новой чувашской идентичности из обломков булгарской нужно связывать с катастрофическими событиями второй половины XIV — начала XV века, что обусловило миграцию основной части булгарского населения с левого берега исторического Итиля на правый — в Заказанье (≈ Арская сторона, Западное Предкамье). Т.н. "заречная" этимология имени чувашей (ср. древнетюркское йогоч "противоположная сторона реки"), в пользу которой высказывались ранее некоторые татарские (Г.В. Юсупов), чувашские (М.Р. Федотов), венгерские (К. Адягаши) исследователи, представляется нам в связи с этим наиболее обоснованной. На наш взгляд, именно на Арской стороне располагался ядерный ареал чувашского народа, отсюда происходило заселение других земель (в том числе и современной Чувашии), и именно на этой территории имели место наиболее интенсивные контакты чувашей с другими народами — марийцами, бесермянами, удмуртами, татарами. Эти контакты во многом определили этнографический, антропологический, языковой профиль народов Волго-Камского региона как мы их знаем по более поздним источникам.