в. ястре́мская

Аналогия

Он вышел на Кропоткинской, и долго
Искал, как перейти через шоссе
К большому храму, быстро миновал
Его, как бы не думая о Боге,
И оказался наконец на Патриаршем,
Под ним плескалась тёмная вода.

Плескалась потому, что были льды,
В Москве-реке вода течет, как шелк,
И если б не огни, она казалась
Наверное, бетонной мостовой,
Упругой, но такой же неподвижной.
Как хорошо, что всё таки, вода,
Плескалась. Хорошо, что были льды.

Он опустил лицо на воротник
И наблюдал за этим монохромом.
Как хорошо, что в этот час за ним
Не волочились, как под хлороформом,
Убогие влюблённые уродцы.
Всегда паршиво обнаружить сходства.

.

Четыре года, как забыл её лицо.
И слава Богу. Только возле перекрёстка
На Сретенском – всегда из сотен лиц
Оно как бы случайно проявлялось
И пропадало. И всегда бросало в дрожь.
И возле Павелецкого вокзала.
И на Болотном острове еще.
И чаще всякого – на улице Плющихе.

Но ведь по Патриаршему мосту
Она теоретически не ходит.
Да и вообще, возможно ее нет.
Наверное, он не был реалистом,
Когда она причудилась ему.
Теперь он, слава Богу, реалист.
Конечно же, её не существует.
Конечно, фотография её
Лежит на всякий случай за подкладкой.
Не в Красном же держать её углу.

.

Немного задержавшись на мосту
Он перешёл его и, близко прижимаясь
К стене, скользнул во двор. Второй этаж
Его выходит окнами в деревья.
Уже стемнело, только фонари
Еще не зажигались. И по праву
Мгновенья эти, что не говори,
Отрава.

                Он упал на венский стул.
И забрала почти молитвенная горечь.
Кому молиться в этот страшный час,
Хотя бы в эти несколько минут,
Пока не зажигают фонари,
Кому молиться? Боже упаси
Молиться ей неверующим сердцем.
Кому молиться в этой пустоте
Квартиры, запылённой с Якиманки,
Доставшейся когда-то от знакомых,
Или когда-то, может быть, родных?
Кому молиться здесь, на сквозняке
Идущем по ногам на душной кухне,
Кому молиться?
                                Помолился ей.
Но боязливо. Как бы с отвращеньем.
Потом он лёг, и сквозь деревья за окном
Не видел фонарей. В его районе
Сегодня не включили фонари.
А он подумал: страшное воронье
Крыло закрыло окна во дворы.

Он отвернулся, и теперь, когда никто
Не смог перехватить бы его мыслей,
Он вдруг сказал себе, обняв себя крестом,
Слова, что говорил любой ступивший
На путь безверия. Слова еретика,
Слова последних грешников на смертном
Одре. Такие горькие слова:

"Я видел лик твой, видел, и не смог
Списать с него икону по тебе,
Ни храма не воздвиг, ни алтаря,
Зашил тебя в подкладку и носил
Своё тряпьё, как чистую хоругвь,
Боялся встретить, опускал глаза,
Боялся говорить с тобой, всегда
Боялся что когда-нибудь ты мне
Ответишь – знаком, образом, бедой,
Боялся, что я храма не воздвиг,
Боялся, что ни смог ни алтаря,
Ни трех ступенек, ни свечи, ни уголка.
Теперь, когда я это говорю,
Теперь, когда я всё тебе сказал,
Теперь, когда я кончу говорить –
Не оставляй меня. Теперь, не оставляй."

ледяные и соленые от минеральной воды стены пещеры раньше освещались большим и сильно горящим огнем. он появился от молнии, ударившей в большой лист архаичного папоротника, огонь берегли десятки лет, пытались сохранить, раздували его, а костер шипел и шамкал от маленьких капель с высоких сводов сланцевой породы. она десятки лет вытаптывалась большим ледником, медленно прокатывавшимся по сухим, питающимся от тающего льда землям. они долго ждали своего часа, эти земли, они напитывались фосфором и калием из жалкого тающего тела ледяной глыбы, сотворяющего свой путь в темноте, по погасшей земле без священного, принесенного искрой огня. над потухшим огнем трое стояли, сначала стояли, потом вовсе легли, потом встали и долго смотрели. три большечерепных, смешно сбитых, непрестанно бормочущих фигур. они пошли по кругу, эхо их прыжков сменялось звуками падения на глинистый сланцевый пол. фигуры вставали с пола, шли посолонь, молчали, а потом начали говорить. странно скакали и шамкали беззубыми оскалами. и шептали они, и повторяли, и бубнили, и мямлили, и мурлыкали, и скрипели. и мысли их, и слова складывались в два слога:
ста-
ся

***
Смех растаял, туман поднялся. Слово — выжжено, слово — наст. Выдох вновь вырывает с мясом каждый слог на моих устах. Всё, что есть, отдаю собакам, всё, что было, теперь пустяк, и теперь я не верю знакам, что мертвы тридцать лет спустя.

Превосходно.

Под небом серым — то же самое, что и над. Сердце — жалкая непоседа, разве есть здесь его вина? Юность съедена на погосте, опыт — лупит в набат в груди.

Всё могло быть гораздо проще, всё могло быть совсем другим.

Подсмотреть бы в тоннель замочный и увидеть, что там, да где, только жизнь не пройти заочно с умным видом да в пиджаке. Нет инструкций и панацеи, обучения — тоже нет.

По дороге к заветной цели всех нас могут прижать к стене.

Я останусь. И встречу утро. Станет свет целовать глаза. И всё будет таким, как будто я тогда уже всё сказал.

Я не знаю конца дороги. Если честно, узнать боюсь. Мне пора подводить итоги и с нуля написать свою.

Донор
#поэзия@litizdat

тает мой город
размазываясь об лоб
до сих пор не привыкший
к укусам речных комаров
и стекает за ворот
бледнеет и плавится дом
не знавший ни тени
ни лета без хозработ
когда всё здесь —
как мел и назад уводит
дорога разрытая
под каблуком — засинеют воды
под ногой — раскрошится в память
дома вид
и город растает