Сначала руки кажутся цепями. Тянутся, все тянутся нему: человеку близкому, родному. Семье. Его потеря пугает настолько, что каждую ночь она просыпается в холодном поту. Кошмары преследуют, расслабиться не дают. Мембрана спокойствия рвется, когти страха после себя оставляет.

Она падает, землю под ногами теряет. Чувство защищенности, как снежный покров, редеет, наедине с собой оставляет. Шарф — единственная память, которая осталась от Эрена. Она смотрела на него много, могла часами не отводить взгляд; со временем, конечно, боль перестала ощущаться настолько колюще-жгучей, но воспоминания так и остались пеленой перед глазами.

В один день шарф пропал. Микаса искала его везде: в каждом углу дома, по дорогам, которыми ходила последние дни, спрашивала у знакомых, не видел ли его кто. Энни сама призналась: она отдала его ребенку, который был один уже долгое время. Аккерман хотела что-то сказать, огрызнуться, возможно — но только губы поджала да к окну отвернулась.

Вода тщетно пытается смыть каждую частицу былых чувств. Одиночество, вопреки мыслям, не душит: присутствие Энни дарит мягкое, почти забытое спокойствие. Титанов больше нет — теперь она может жить как захочет. Но целей, как и мечтаний, у нее нет; кривой поцелуй, оставленный Эрену, был ее последним желанием. Цепи натягиваются —

Но с рук спадают. Руки, как крылья, свободу обретают — нет ничего ближе, чем чужое плечо, вовремя подставленное. Непозволительно было позволить другим узнать о ее чувствах; о том, что гложет, чего хочет — она должна быть сильной. Сильной в чужом кругу, наедине с собой. Слабые не смогут выжить в этом мире — Микаса давно познала это выражение на вкус. Но всякая маска спадет в присутствии той, кто тебя понимает. Боль, по венам текущая, тело покидает; сначала не признают друг друга, держатся на расстоянии. Со временем темы общие так и не находят, но они и не нужны. Молчаливое согласие взглядов оказывается важнее. К быстрым прикосновениям терпимы, ближе становиться позволяют — со временем.

Чем больше времени проходит, тем чаще друг к другу наведываются. Могут переброситься парой фраз, не больше. Иногда, в плечо другой уткнувшись, сидят; о прошлом вспоминают. Микаса долго избавлялась от привычки поправить шарф, которого больше нет. Энни украдкой на это смотрела, и за все время ни разу не пожалела о содеянном. Это действительно шло на пользу: Аккерман выглядела менее задумчивой, взгляд ее — более живой, хоть горечь в нем и читалась.

Зимой ветер особенно холоден. Приходится одеваться как можно теплее, чтобы не замерзнуть. Микаса любит подышать свежим воздухом, чаще всего холод даже не замечает. Даже так — те, кто за ней приглядывает, переживают; по крайней мере, так было раньше: Аккерман подолгу находилась на улице, не различая, дождь ли на улице или вообще снег. Ей говорили быть внимательнее к себе и своему здоровью — она прислушивалась, но привычки так быстро не искореняются. Леонхарт знала, где может встретить Микасу, и нашла ее довольно быстро — словно птица, которая искала стаю, от которой когда-то отбилась. Микаса удивленно посмотрела сначала на Энни, затем на ее руки. Та что-то осторожно держала. Не успела Аккерман ничего спросить, как Леонхарт подошла к ней, притянула к себе и что-то накинула на нее. Знакомые ощущения. Микаса коснулась шеи и поняла: шарф. Такой же мягкий, как тот, что дарил ей Эрен. Но цветом отличался — на ощупь тоже был несколько иным. Ей будто что-то вернули. Время не могло вернуться назад — оно бежит, не давая опомниться — но настоящее прокладывается благодаря кому-то, кто рядом. Она смотрела на серьезное лицо Энни, в котором промелькнуло что-то, похожее на смущение, и не могла сдержать улыбку. Подарок от человека, который медленно-постепенно стал неотъемлемой частью ее жизни, — дороже для нее ничего нет.