И, как оказывается, не просто нельзя говорить, нельзя вдобавок к тому говорить на английском, и говорить слова маркеры: убить, любить и прочее такое. Человек подхватывает речевую заразу и начинает превращаться в вурдалака. Как я понял из фильмы вурдалаки, благодаря радио, штампуются в промышленных объёмах. Поэтому герои решают молчать и мозгуют чё дальше делать, как вдруг эмемдемса начинаёт жёстко клинить. Как будто бы он и сам уже в коллективной Гендзюцу и вечном Цукуёми одновременно. Затем до него, как я уже сказал выше, доходит, что размовлять державною — харам и опасно. Стирает наглухо моск. А герои также понимают, что размовлять понятно, т.е. логически последовательно и рассудочно — опасно не меньше. И начинают переписывать речь хаотически и это спасает начальницу деда, которая сама начинает погружаться в Гендзюцу. Дед ей затирает, с бешенным взглядом психически больного с манией величия, что убивать — это целовать, и промывает ей моск этим, возвращая ясность ума.
Тем они и решают спасти человечество, пока вурдалаки в форме херачат по Понтипулу из всех калибров и их вещание не превращается в эфир сопротивления. Причём буквально. Деда вписывают в шизов и по его душе уже выехали СС-овцы. Но дед пытается спасти человечество, а потом их зафаршмачили. Рокитным ударом, повитряна трявога и вот это всё. В конце смотрелось так, будто они из осаждённого Берлина срочно хуярили телеграммы в Вашингтон мол ебут и красные на пороге.
Однако, коли отложить смехуёчки, то фильм задевает несколько интересных, и, для наших охранодебилов, дюже важных тем. Пойдём от приятных и щекочущих нервишки наших гимпериалистоу:
1. Экспансия английского языка. Апокалипсис Понтипула, после того как дед-бункер был взят, ну или уничтожен, а мессия была уничтожена, то и остановить ужосЪ (!) было некому. А ведь говоря вообще, ключевая формула фильма упиралась, ну кроме того, что сраные наглосаксы поимели несчастных французиш нацьёналь, в том, что надо разучиться понимать язык и перейти от осознанно-логического понимания языка, когда дед начал перепрошивать затроившую бабу, что мол kill is kiss — чуете замах, да?
Короче, всё как по Витгенштейну и прочим философам языка и логики языка, которые говорили, что язык контролирует наше сознание и не даёт ему развернуться, ибо всё, что мы не можем описать язык и построить языковую модель вокруг этого — для нас не существует, а помимо того, косвенно, язык определяет наш способ мышления. Недаром же гуляют ШУЕ-теории, чи узелковое письмо ваще ебёт либо, что весь мир надо прошить на православно-державный.
В мир Понтипула — это буквально так. Слова-паразиты английского языка, американского извода, плюс видимая смысловая наличность при её же пустоте и превращении людей в безмозглые ретрансляторы, которые стремятся то ли поглотить, то ли уничтожить источник звука и гибнут без него — это буквально иллюстрация кризиса языка, о чём писал ещё деде Орвэулла в своём романе 1948 или "Последний человек в Европе", где также хотели поглотить сознание и сделать всех мухожуками, а также, что Оруэлл переживал за будущее английского языка. Что развитие корпоративно-делового пласта и лексики, могут сожрать нахрен язык и превратить всех в болванов. Это уже Politics and the English Language — рекомендую.
В мире Понтипула так и произошло, а деда, который спас свою начальницу через перепрошивку и начавшего вещать на весь мир, (а за ним, как минимум следил BBC, — а это о чём-то да говорит!, — и у деда была аудитория), быстро заткнули мол дедусяка поплыл малёха чердаком и кто вообще в дурку тырнет провёл?
2. Экспансия английского языка. Герои, как и доктор M&S, нашли спасение в бегстве от английского языка и переходе на французский. А, а, а? Съели, империалисты? Ни спилкуемо на империалистическом! Это их и спасает. Отказ от английского. В свете провинции Онтарио, которая граничит по северо-восточной границе с Квебеком, это смотрится занятно. Плюс же, что английский язык стал не просто койне или лингва-франка, но и средством культурной экспансии, средством поглощения и инструментом для занятия медиа-пространства.
