Священник Яков Кротов

Победоносцев хотел «подморозить» Россию. Что и было исполнено — не им. С точки зрения философии коммуникации, «подморозить» есть форма цензуры, при которой все новое запрещается. Я еду в метро — на экранах призывают детей читать Чуковского. Чуковский это прекрасно, Пушкин прекрасно, но в итоге набор книг остается ровно тем же, что сто лет назад. Даже, пожалуй, что полтора века назад. И школа ровно та же, которую высмеивал Дорошевич. Да, новые тексты появляются, но они являются только репликами классики. Действительно новые тексты не просто не печатаются: они не создаются. Не из страха не создаются, а от состояния заморозки. Обморожение поддерживается искусственно, культура сама себя не оскопит. Начинается с роддома и яслей, заканчивается в крематории и на кладбище, где и надгробия — ледышки.

Тут и возникает то, что иногда называли преувеличенным значением поэзии (или филологии) в российской современной культуре. Кажется, это повторяет китайскую историю: одинаковые причины (несвобода) дают одинаковый результат (эскапизм и мелкотемье). Это и в религиозной жизни ярко проявляется по тем же причинам: огромные сайты с православной литературой, но либо это книги святых отцов, либо книги до 1917 года, либо реплики этих книг, либо исследований этих книг и их реплик. За новым надо идти за пределы России. Там огромные мусорные горы, там кучи халтуры и демагогии, обличенные еще Эразмом, но там и настоящая жизнь, настоящая мысль.

После того, как библеисты в 1972 году повергли Винка бойкоту, он уехал в Чили бороться с диктатурой Пиночета. И поборол — Пиночет ведь потерял власть. Винк описывает это так. Было четыре сценария сопротивления диктатуре: пассивно ждать (но это на грани трусости), вооруженный бунт, ненасильственное сопротивление, добровольная эмиграция. Но хунта была слишком сильна, чтобы выступать против нее с оружием — тут Винк, что для него типично, неверно описывает факты, утверждая, что при покушении на Пиночета в 1982 году пули попали «не в тот автомобиль». В тот автомобиль попали, гранатой, но она не взорвалась.

Эффективным, утверждает Винк, оказалось ненасильственное сопротивление, когда люди шепотом договорились в определенный день по всей стране молотить в кастрюли и сковородки, дудеть в дудки, свистеть в свистки. Пиночет увидел, как много у него противников, и через несколько месяцев (так!) режим сместили голосованием (С. 117-118).

Демонстрации с кастрюлями были, конечно, но они никогда не были такими массовыми, чтобы изменить ситуацию. Это вполне традиционный способ протеста, «касероласо», и впервые такой протест был еще при Альенде и против Альенде, это был протест справа. С 1983 года левые переняли эту форму протеста — во время командантского часа люди гремели посудой из окон. Ни о каких «месяцах» говорить невозможно — от принятия закона о референдуме до референдума прошло восемь лет. Главный вопрос другой: а если кастрюли полные, то диктатуру надо терпеть?

В 1989 году вашингтонский институт мира сделал Винка своим «послом мира». Он боролся за мир в Иерусалиме, Зимбабве, Намибии, Аргентине, Канаде, Мексике, Англии, США, Шотландии… Разве что в России не побывал, а жаль. Впрочем, его многочисленные аналоги у нас были, наиздавали кучу брошюр о том, как стучать в кастрюли, и уехали, выбрав четвертый способ ненасильственного сопротивления: добровольную эмиграцию. И теперь продолжают бить в кастрюли, подают нам сигнал: пора, пора!

Уолтер Винк (1935-2012) — яркий образец шестидесятника-болтуна. Болтовня — прелюбопытное коммуникационное явление. Есть речь Снежной Королевы, мертвенная коммуникация канцеляристов, ледяной голос казенщины. Болтовня часто претендует быть оппозицией, реальной жизнью — но не является таковой. Это Снежная Королева, которая натянула джинсы, расшитые цветочками на хипповский манер, и кофточку индианскую, и стала говорить о бабочках, духах леса и т.п. Но Винк — это целый Дед Мороз, у которого в мешке полный набор религиозной терминологии, как у мудрецов Лапуты, и он достает эти термины и ими жонглирует безо всякого смысла и ответственности.

Винк формально библеист, но в своем мемуаре «Моя борьба за то, чтобы стать человеком» (да-да, именно «my struggle» — скорее всего, автор не понял, что воспроизводит «майн камфп») он с гордостью рассказывает, как библеисты повернулись к нему спиной, один даже буквально. Библеистов можно понять: все толкования Винка абсолютно произвольны, как будто он и не окончил вполне приличной семинарии, Union Theological, самого Нибура слушал. Проблема в том, что Винк сделал карьеру как пацифист, миротворец — ничего более дискредитирующего ненасилие и сопротивление злу добром представить себе нельзя. Фальшивое, легковесное миротворчество опаснее откровенного милитаризма.

Формально Винк, конечно, чистый нью-эйдж в баптистской упаковке. С миру по нитке, десятки разных направлений попробованы, ни в одном он долго не задержался. Упомянул даже Бердяева. Но Фрейд и Юнг ему важнее, бедненькие. Всего понемногу и все крайне поверхностно. О, квантовая физика! Изменения одной частицы мгновенно сказываются на другой, следовательно, между душами нет расстояния, все в мире связано молитвой, давайте возложением рук лечить рак. И лечил.

Свое ненасилие Винк основывает прежде всего на заповеди о подставление щеки. Он два дня пробовал, каково бить по правой щеке, если ты правша, и путем этих экспериментов установил, что имеется в виду оскорбительный удар тыльной стороной ладони. Это начальник бьет подчиненного, угнетенного. Угнетенный должен подставить щеку для второго удара, тем самым говоря ударившему: «Я отрицаю твою власть унизить меня. Я такой же человек как ты. Твой статус не отменяет этого факта. Ты не можешь унизить меня». «Такой ответ создает огромные затруднения для ударившего» (67). Да неужели? Евангелие как раз показывает, что никаких затруднений не создается. Ударит и второй раз, и третий, и распнет, и убьет, и умрет в своей постели своей смерти в глубокой старости, окруженный любящей семьей.

Надо отдельно заметить, что Иисус не подставлял щеки. Его просто избили.

DE PROSCHEVANDI DOLGOV

Я злой человек. Мне периодически случайные люди бросают реплики: ой, а я помню вашу библиотеку, она мне очень помогла с дипломом в академии. И я злюсь. Тебе моя библиотека помогла — ты мог в благодарность почитать мой текстик какой-нибудь? книжку мою почитать? рецензию написать? Ну хоть спасибо сказать — тогда, а не четверть века спустя?

Я понимаю, что человек этот диплом написал и забыл про богословию, забил на книги, он теперь всегда будет не читать, а только писать или пасти прихожан. Он и про Льва Толстого знает только, что тот делал сапоги. Анны Каренину прочесть западло, толстая сильно.

Если я Богу благодарен — а я благодарен, просто по факту что всё есть — не что Он есть, бытие Божие это личное дело Бога, а вот что я есть, любовь есть, солнце есть, тучи есть это Он мог бы и не париться, для Бога творить мир это как Льву Толстому сапоги тачать. Я бы на Его Месте не тратил на это время. И вечность, тем более.

Так вот, если я Богу благодарен, то, сука, ты вглядись в Бога, ты вслушайся, ты к Нему подойди, насколько подпустит, ты сделай для Него чего-нибудь. Ты Ему ничего не должен — я Ему ничего не должен — с Его точки зрения. Но собственная точка зрения у тебя ведь должна быть, так перетак, венедикт твою веничку вдоль и поперек.

Ты Богу ничего не должен, потому что ты весь сам, целиком — долг. Ты себя Богу отдай, попробуй, хотя бы попробуй, долг отдавать не надо, себя отдай, а там посмотрим. И подумаем: ты просишь Бога простить тебе грех — в смысле, отпустить тебя на все четыре сторону в кафе посидеть?

«Простить» оно ведь «отпустить», и в евангельском греческом, и в антиевангельском русском. Ты всерьез просишь Бога тебя отпустить, подальше от Бога, да? Ну ты козел герменевтики, ничего не скажешь! «И приблизь меня, не отпускай меня, удержи меня, разыщи меня, привяжи меня к себе, приклей, приколоти, только чтобы я без Тебя не был!»

Ну и с должником так же: не «иди, чего стоишь, я же тебя не бью», а «прости меня, дурака (дуру), что я с тобой не могу... Понимаю, что надо, что должны мы с тобой быть церковью, уммой, кагалом, но не могу, прости... При случае, может, что-нибудь все-таки изобразим такое... кооперативно-коммунотарное, а пока, извини...»

"Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских." (Мф 11:8)

Духовная жизнь похожа на социальную. Внизу - крестьянская семья, а выше надстройка паразитов.

Теоретически эта надстройка должна фокусировать духовные достижения крестьянской семьи - они есть, эти духдосы, не извольте беспокоиться - и вверху сияние чистого разума и благочестия.

Практически - паразиты, всегда паразиты. В центре ситуации Авраам, у которого с Богом встреча, Мария, которая не упала в обморок, а забеременела, рискнула. А на Аврааме и Марии пирамида паразитов. Реальная встреча Авраама с Богом становится базой для легенд племени, легенды племени разогревают и делают мифом этноса, миф этноса еще раз разогревают (вкус соответствующий - засуньте сырник в микроволновку четыре раза) и подают как мировую религию, и все такие там в красивых одеяниях, с красивыми речами... Сами по себе мягкие одежды не приговор. Пушкин был рабовладелец и ваще. Но даже Пушкиным не прикрыть духоную нищету сытых и богатых "элит".

Я не к тому, что надо кишками последнего попа удавить кого-то там - подозреваю, что кишки могут оказаться мои собственные. Я к тому, что надо уметь докапываться до горошины, на которую навалили кучу перин, и самому быть горошиной, а не горохом.

По итогам 7 октября кто-то написал, что после трех лет бомбежек происшедшее никому не интересно. Аминь. Неинтересно, как они там использовали ИИ, выслеживая хамасовцев - чего парились, если в итоге просто ковровая бомбардировка.

То же надо сказать об 11 сентября - было интересно, а перестало быть интересным уже через полгода.

И о Ленском расстреле, и о страданиях пролетариата и крестьянства под властью Николая II - после Ленина Ленский расстрел перестал быть интересен.

И после того, как убийцу одноклассницы продержали 30 лет в тюрьме, а затем дважды пытались отравить - ну как же, удовлетворить чювство справедливости у несчастных родственников жертвы, не дать земле стать адом - то зверское убийство перестало быть интересным. И правильно. А если жители Американского континента так ревностно относятся к проблемам удовлетворения духов умерших, то чего государство дергать? Привязать убийцу к столу и пусть все родственники подходят и каждый 40 раз воткнет в нее нож. Публично, вестимо, чтоб другим неповадно было.

МОНАРХИСТЫ ПОНЕВОЛЕ

«И подходили к Нему, и говорили:

- Ликуй, царь иудеев!

И они били Его в лицо» (Ио 19:3)

Самое трудное тут — преодолеть желание перевести «подходили» как «подходили, изображая почтение». Совершенно несомненно, что автор имел в виду именно этого. Все три действия — как и предыдущие два, надевание порфиры и короны — имеют издевательский характер. «Подходили» у Марка отсутствует, зато есть: «начали приветствовать», «становясь на колени, кланялись». Матфей: «Становясь пред ним на колени, насмехались».

Я единственный (пока) перевожу «кайре» как «Ликуй». Без малейших колебаний. Проверил по интернету: «ликуй» слово вполне живое, только их слоя возвышенной лексики, употребляется, когда речь идет о торжественных (в России, естественно, государственных) событиях. При виде вождя народ не радуется, а ликует.

Синодальный перевод первоначально, в 1824 году, давал «здравствуй», и это было недурно в эпоху, когда в определенных ситуациях к царю обращались именно так. Потом царь все более превращался в императора, и французское влияние взяло свое. Затем синодальный изменили на «радуйся» (скорее всего, Дроздов был автором обоих вариантов), а в наши дни решительно доминирует «Да здравствует». Кажется, первым на это пошел еп. Каспиан Безобразие. Но все же «Ликуй» лучше. Во-первых, ближе к оригиналу, во-вторых, может быть употреблено и в переводе других мест, прежде всего, обращения к Марии — «кайре».

В отличие от всех других переводчиков я перевожу «били в лицо», а не «били по лицу». Разница как между уколом в попу и шлепком по попе. В оригинале говорится о пощечине, но не так, как в Мф 5:39 (ударит по правой щеке), просто глагол специфический, и переводы на самые разные языки сейчас дают именно «в лицо».

Правда, тут есть один тонкий момент. Не имел ли Иоанн в виду, что бьющие исполняют пророчество о страдающем слуге, рабе? Ис 50:6: «лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания». У Луки такая параллель есть. Но у Иоанна ее, видимо, нет, его повествование акцентирует момент издевательской пародии. Тут есть один непереводимый нюанс: у Иоанна «царь» — «басилевс» — в именительном падеже, а у Марка и Матфея в звательном. То есть, солдаты прямо к Иисусу не обращаются, они издеваются над титулом «царь иудеев». И с ними нельзя не согласиться. Не потому, что Иисус не соответствует эту титулу — хотя Он не соответствует — а потому что титул этот не соответствует никому, и неважно, римский царь, персидский, русский… Стыдно быть царем, если ты не Дух Святой, и глупо быть царем чего бы то ни было на земле — а быть небесным царем не столько трудно, сколько смешно. Бог хихикал бы каждый раз, когда Его называют небесным царем, но после этой вот евангельской сцены уже как-то не до хихиканья. Придется Ему потерпеть наше тупоумие, как Он вытерпел солдатское остроумие.

В 1987 году первая католичка, ставшая профессором католической теологии в университете Эссена, Ута Ранке-Хейнеманн заявил, что рождение от Девы — верование, а не факт. Католические власти добились ее увольнения из университета.

Карл Барт заявлял, что теологи, отрицающие рождение от Девы, не должны публично учить.

Большой Барт смотрит на тебя.

На Рождество 2009 года церковь св. Матфея в Окленде (Новая Зеландия) вывесила плакат, изображающие головы Марии и Иосифа на кровати, бок о бок, Иосиф выглядит грустным, Мария смотрит в небо. Подпись: «Бедный Иосиф. Трудно повторить сделанное Богом» (God was a hard act to follow).

Основной аргумент против рождения от Девы — рассказов о Боге, который осеменяет девственницу, было много.

Аргумент и слишком слабый, и слишком сильный.

Слишком слабый, потому что если в магазине много поддельного вина, это не означает, что все вино в магазине поддельное.

Слишком сильный, потому что эта логика отрицает не только рождение от Девы, но и воскресение, и вознесение, и всё=всё-всё.

В евангелии от Иоанна Иисуса дважды называют сыном Иосифа. Означает ли это, что Иоанн не знал о рождении от Девы или отрицал рождение от Девы? Не обязательно, ведь Иосиф не выгнал Марию, как хотел сперва, а стал ее мужем.

Интереснее, что Марк изображает Марию критически: она хочет прервать проповедь Иисуса, Иисус противопоставляет Марии слушателей. У Иоанна Мария изображена совсем иначе. Тут один из тех случаев, где Марк (а за ним Матфей и Лука) меняет оценки, данные Иоанном.

Вопрос-то ведь в другом: Марии было сказано, что Иисус будет спасителем Израиля, но Ей не было сказано, что для этого Ему придется сперва погибнуть на кресте. Что же удивительного, что Она пыталась спасти Его от такой смерти? Она это и делала для того, чтобы сбылось пророчество — другого способа осуществления Она не представляла. И это, прямо скажем, очень естественно и логично.

ТРОПЫ ОДИССЕЯ, КУРИНАЯ ТРОПКА ИИСУСА

Гомера, конечно, надо читать с подстрочником. Смотрю новый перевод на русский, Григорий Стариковского. Издано роскошно, на изумительной верже, правда, почему-то на обложке «Гомер» и «Одиссея» стилизовано под клинопись, а на заду иврит.

Итак:

«Муза, скажи мне об изворотливом муже»

«Мать, мать, мать», — привычно откликнулось эхо.

Первое слово — «Андра». И это не «муж», а «мужчина», в крайнем случае — «человек». Но главное — это первое слово!

Мужчину мне опиши, муза.

Ну, дальше уже, конечно, и подстрочник не поможет, потому что такое «политропон»?

Забавно, что как раз в русском есть точно от того же ужасно древнего корня слово — «тропа», и обозначает оно ровно то же, что в обороте «литературный троп» — «оборот». Литературный оборот. Одиссей поворачивался? Вся поэма о том, что есть прямой путь — из Трои до Италии по прямой как от Москвы до Питера, а есть извилистый, петляющий. В английском этому соответствует turn-about. Одиссей — мужик, которого покрутило по свету как Веничку по дороге из Камергерского до Кремля закрутило аж до Петушков.

В Евангелии «тропос» есть — в Деяниях 13:18 — «тропофорос». Тут «троп» — характер, манера поведения. «Тропофор» — тот, кто кротко выносит чужой характер (очевидно, нелегкий). Метафора тропы как направления, направления мыслей, нравственных привычек. У святых отцов «тропос» — это особенность чего-то существенного, например, отдельный топос у души, отдельный у тела.

Сам Спаситель «тропос» употребляет только один раз — когда сравнивает себя с курицей, которая хочет собрать птенцов, то говорит «он тропон» — «по тропе», «по образу». Только вот человек создан «по образу Божию» — и тут не тропа, а икона. Наверное, потому что «оборот» — это движение, а «образ» — это нечто статичное, неподвижное. Политропон, выходит, что-то вроде «многогранного», человека с тысячью лиц. Но никоим образом не «изворотливого». Изворотлив мошенник, преследующий личную выгоду. Трикстер ничего и никого не преследует вообще. Одиссей не преследует, Одиссей — следует по извилистой тропе удивления.

Отец Александр Мень сравнил послания апостолов с уютной долиной, а четыре евангелия — с горой. Чтение посланий — милое дело, а чтение евангелий — подъем к небу, к Богу, на Синай.

А может, наоборот? Послания — это очень мачисткое бегство от Бога в богословие, в заумь, это склоки в альпинистском лагере, это вечная необходимость зависеть от напарника, это кислородное голодание и вечно теплый скверный чай — на Эльбрусе вода закипает при 80 градусах.

Евангелия, формально, по композиции, придуманной кем-то одним из этих четырех авторов — то ли Марком, то ли Иоанном, неважно, перед нами четыре вариации одного текста — евангелия формально это еще одна жизнь очередного Моисея, но реально, по сути, Иисус забегает на очередной пригорок только, чтобы сбежать вниз, увлекая за собой тех, кто собрался пожить в сияющем городе-на-горе. То-то у Луки нагорная проповедь произносится под горой, а у Иоанна от гор осталась только убогая кочка Голгофы у автостанции.

Да, в биографии и речах Иисуса много традиционной риторики про дорогу, дерек, дао. Широк дао, ведущий к погибели... Альпинистская, автостопная риторика. Мужская донельзя. К счастью, в евангелии не меньше, а то и больше про дом, бет, прямо начиная с родов в Хлебодомске до «се, оставляется бет ваш пуст». Путь — не на Синай, подымай ниже — в Дом Отца. Только мужчина может мечтать о пире, где стол на всю планету. А если дождь? А ветер? А где продукты держать? Нет уж, путь — это всегда путь в дом. Более того, как линия состоит из точек, так путь состоит из множества домов. В этом смысле мужская романтика пути и бездомности глубоко вторична по отношению к романтике дома. Голгофа великое дело, но Голгофа вторична к воскресению, романтика вторична, любовь первична, и Синай всего лишь закладной камень в Доме Божием.

Современность, «модерн» это глубочайший конфликт между личностью и коллективизмом. Не между личностью и коллективом! Личность реальна, коллектив не существует — есть лишь личность, прикрывающаяся коллективностью, и личность, которая не прячется в фикцию «мы».

Это не прямой конфликт. Это два разных типа жизни. Коллективизм создает идею «нациии», деления мира на «национальные государства». Все проблема решать надо, создавая очередной коллектив. Евреям, шотландцам, тутси, курдам плохо — создать для них отдельное национальное государство, «очаг». Все зло от плохих коллективов, добро — хороший коллектив.

Параллельно развивается личность. Личность как личность иначе мыслит, иначе себя ведет. Она не требует, чуть что, создания для себя особой группы, страны, союза, цеха, сословия. Она и не эгоистична. Различие между евреем, который от погромов едет в Палестину и там гнобит палестинцев, гнобит коллективно, кибуцно-моссадно, и евреев, который едет в Америку и там выстраивает себе особняк, — не так уж велико. Эгоизм, который реализовался через коллектив, и эгоизм, который реализовался через индивидуализм, это все равно эгоизм, а не персонализм. Эразм, Эйнштейн, Гротендик — и не коллективные единицы, и не индивидуалистические единицы. Они — личности.

АРЬЕРГАРДНОЕ МИРОЛЮБИЕ

Возмущаться Трампом, что он грозит Ирану, но не приводит угроз в исполнение... Возмущаться бойней в Иране, потому что из-за инфляция во всем мире... Возмущаться бойней в Палестине, потому что там детей убивают... Возмущаться войной в Украине, потому что там международные законы нарушены...

Все это арьергардные бои со злом. Люди принимают главное — что война в принципе нормальное дело, только вести ее по правилам (древнеримская концепция), что можно убивать без разбору — ну, «коллатеральный ущерб», но детей лучше убивать поменьше и, главное, чтобы бензин не дорожал...

Арьергардные бои иногда выигрывают, армия спасается. Но куда в итоге попадают спасшиеся? Да в очередной круг ада. И мы живем в очередном кругу ада. Где жалуются на то, что варвары вроде Путина, Натаньяху, Трампа разрушили такую замечательную цивилизацию. Цивилизацию викторианства, которая вела войны только цивилизованно, обставляя каждое убийство длинными потоком возвышенных слов. Теперь убийств — тупых, из корысти и эгоизма — столько же, а вот слова стали не те, не те... Гладстон выражался вона как красиво — прям как Дизраэли, а Трамп как выражается? Как ярмарочный зазывала, фи! Ну, варвар...

Нормально вести авангардный бой. Говорить, что война плоха не потому, что убито шесть миллионов детей, а потому, что нельзя убивать ни единого человечика. Ни единаго! Плохо воевать не потому, что бензин, а потому что человек. Нельзя вторгаться не потому, что бумагу подписали, а потому что нельзя.

Современная война стала бесконтактной, дистанционной. Человек сидит в кабинете, жмет кнопки.

В средневековом трактате о капелланстве прежде всего разбирается проблема: солдат жалуется, что он не решается воткнуть копье в противника. Военное обучение прежде всего учило этому снятию внутреннего нравственного запрета на убийство. Об этом отлично и часто писал Толстой, который как артиллерист уже знал дистанционную войну, но окровянился и в обычной войне, где штыком вспарывали грудь Жана, Джона, Ганса.

Теперь убийства нет, есть нажатие кнопки.

Кому-то это не нравится, и люди ищут видео, где дрон налетает на человека, который в ужасе таращится и машет руками. Смотрящий получает удовольствие. Он оправдывает себя тем, что этот ролик запугает врага, но это вольное или невольное заблуждение. Врага такой ролик только ожесточит, а в том, кто отождествляет себя с дроном, он лишь поощрит мстительность, злобу труса, который сам даже кнопок не нажимает, но лишился привычного образа жизни, привычного покоя.

Реально, на уровне тела, война перестала быть повседневной реальностью для всей страны. Страдает реально меньшинство, по линии соприкосновения. Даже бомбежки затрагивают меньшинство. Поэтому действия Израиля и США в Иране, Ираке, Палестине — не война в прошлом смысле слова. Стараются, правда, представить дело так, что и американцам с израильтянам как странам, как народам, грозят страшные повседневные опасности — а вот могут ракеты прилететь, а вот теракты, а вот подростки камни бросают — но это обман и самообман. Реально, как в старину, от войны страдают те, на кого напали под тем или иным предлогом — иракцы, иранцы, палестинцы. А у напавших разве что бензин подорожал, но для них это ужас страшнейший.

Война перестала быть для одной из сторон контактным ужасом — а то и для обеих сторон. Но она стала бесконтактным ужасом. В старину, да и сейчас, реально боялись врага немногие, те, кто в армии или в зоне боевых действий. Там долго и глубоко бояться не получается — человек адаптируется к ужасу. Сегодня люди, которые живут сыто и спокойно, даже на кнопки не нажимают, более испытывают ужаса, читая о войне, о настоящих и будущих угрозах и т.п.

СУД НАД ИИСУСОМ: ИОАНН, МАТФЕЙ И ЛУКА

Рассказ Матфея не связан непосредственно с Четвертым евангелием, а является вариацией на текст Марка. Добавлено про смерть Иуды, «как много против тебя обвинений» переправлено на «как много народу против тебя», добавлено про жену Пилата, умовение рук и «Его кровь на нас и детях наших».

Вариант Луки интересен тем, что тут многое от Иоанна, как и в некоторых других местах у Луки. Добавлен только эпизод с Иродом.

Добавление эпизода с Иродом любопытно, потому что упоминается, что Ирод одел Иисуса «в светлую одежду». При этом Лука опускает эпизод с бичеванием и переодеванием в шутовскую порфиру.

Марк (и Матфей) упоминают, что после пытки Иисуса одели в Его собственную одежду («иматий»). Иоанн этого не упоминает, но Иоанн описывает, как воины делят хитон Иисуса. Марк (и Матфей) говорят не о хитоне, а об иматии.

В обоих случаях вариант Иоанна подробнее и аутентичнее: во-первых, Иоанн точно называет количество солдат (четверо), и Иоанн указывает, что солдаты не стали «делить», рвать хитон, потому что тот был из цельного куска ткани, дороже обычных.

Слова Марка о том, что солдаты бросали жребий о том, кому что взять, исходящие из того, что хитон реально был разорван, оказываются очень нелепыми — никакой разницы между четырьмя кусками ткани не было бы. Очевидно, именно поэтому Матфей опускает слова «кому что взять». Возможно, по этой же причине Лука целиком опустил не только рассказ о бросании жребия, но и рассказ о пытке.

Таким образом, все разногласия четырех вариантов хорошо объясняются, если принять, что текст Четвертого евангелия первичен.

А вот почему иногда - как сейчас - ТГ требует от меня укоротить текст? Обычно не требует, а вот сейчас затребовал. При этом в левом углу окошка надпись broadcast - я не помню, может, она всегда?

Я не очень понял, почему я не могу ответить в полемике о переводах молитв, в которой я участвовал. Отвечу здесь, тема важная. Речь шла о том, что молитвы нужно переводить с учетом библейских источников молитв. Я возражал. Мне написали: "Молитвы, возможно, и не всегда, но гимнографии часто обращается или прямо цитирует библейские тексты и гармонизация становится необходимой." Гимнография - те же молитвы, и принцип тот же: язык чрезвычайно сложная и текучая вещь. Многие все библейские аллюзии в НЗ неверны, Иисус даже допускает прямую ошибку в одном месте - но это не имеет значения. Это не вопрос веры или традиции, это вопрос переводческой аккуратности, профессионализма. Важно, что автор текста имел в виду под библейским "фактом", а не то, что было в Библии на самом деле. Другое дело, что никто не запрещает, конечно, сделать новый перевод на свой вкус - но надо понимать, что тем самым идет не редактирование, а радикально другой текст.

КТО РАСПЯЛ

В Четвертом евангелии часто употребляются два глагола: «дать/дедокэн»/ и «передать/паредокэн». В греческом тексте нет особого глагола для «предать», предатель просто «передает».

Разница между «дать» и «передать» принципиальна. Иисус говорит о том, что ему «дедокэн» Отец. В 3:35 — «все», 5:22 — «суд», 18:11 — «чашу». В 17 главе Иисус несколько раз подряд повторяет, что Отец «дал» Ему учеников, славу, слова. Отец дает «все», но это не означает, что «все» теперь только у Сына. Отец дает Сыну славу, но слава остается у Отца, разумеется.

«Передать» означает дать и при этом лишить себя обладания тем, что ты дал. Пилат «передает» иудеям Иисуса — теперь уже они за Него отвечают, а не Пилат. Иуда «передает» Иисуса — теперь Он уже не с Иудой.

В русском языке такое различие отсутствует или не так ощутимо. «Дать подушку», «отдать», «передать» — подушка в любом случае будет не у тебя, а у того, кому ты отдаешь. Хотя и в русском языке можно «дать прикурить» от сигареты — это не то, что «передать сигарету».

Это важно для понимания рассказа Иоанна о суде над Спасителем.

Иуда «передал» Христа не Пилату, а первосвященникам.

Первосвященники допросили Иисуса и «передали» Его Пилату (18:30).

Пилат недоволен и просит «принять/лабете» Иисуса назад (18:31).

Слово «принять» тут ключевое, потому что оно в Четвертом евангелии активно используется для обозначения «принятия» Сына и, кроме того, Духа Божия.

«Принять» — в устах Пилата получает другой смысл, оно парное не к «дать», а к «передать». «Примите» — то есть, не я, а вы будете решать его судьбу.

(Стоит заметить, что синодальное «нам не позволено предавать смерти» не имеет к делу отношения, к оригинале другой глагол, не «паредокэн»).

Требование «принять/лабете» Иисуса Пилат повторяет иудеям в 19:6. Иудеи не отказываются и не соглашаются, они требуют «распни его». Но Пилат все-таки — в 19:16 — «передает/парелабон» Иисуса первосвященникам.

Иоанну не был важен правовой аспект происходящего, хотя нет оснований считать, что он где-то неточен. Ему важно, что не Пилат — или не только Пилат — судил и казнил Иисуса, что это сделали «иудеи» — синедрион, первосвященники, религиозные авторитеты. Тут нет противоречия с синоптиками, которые более подчеркивают, что Пилат не хотел казнить Иисуса. Эта мысль вполне выражена и в Четвертом евангелии (19:12). Такое противоречие часто усматривали, но напрасно.

«Тогда Пилат принял Иисуса и бичевал Его» (Ио 19:1)

Это, между прочим, точный перевод. А на этой простой с виду фразе многие ломаются. Десницкий: «Тогда Пилат велел подвергнуть Иисуса бичеванию». Даже Безобразие: «Тогда взял Пилат Иисуса и подверг бичеванию».

Я с удовольствием вижу, что у Кулиша и Пулюем (только у них из украинских переводчиков): «Тодї узяв Пилат Ісуса, та й бив Його».

Есть, впрочем, один момент, в котором я и с Кулишом не соглашусь. Греческий глагол «элабэн» именно в Четвертом евангелии постоянно, с самого начала употребляется в значении «уверовать в Иисуса», «принять Христа». Именно так в знаменитом «прологе»: «Тем, которые приняли Его». «Принять свидетельство Иисуса» (Ио 3:32, 33).

Случайно ли Иоанн использует этот глагол? Вообще-то этот глагол избыточен. Лишний. Иисус и так был в полном распоряжении Пилата.

«Принять» придает тексту глубину. Звучит не очень ровно, но тут уж дело читателя — и комментатора — споткнуться на неровности и попытаться понять, в чем ее смысл.

Точно то же с «бичевал». Тут прямо обратное некрасовскому: кто строил эту железную дорогу? Не граф Клейнмихель, а народ! Кто бичевал Иисуса? Не силовики — Пилат. Кто приказал, то и бичевал. Казнит не палач, казнит судья. Убивает не дрон, убивает оператор Дрона или программист, настроивший чип. И все эти «велел подвергнуть», «подверг» лишь спихотехника — спихнуть вину с начальства на исполнителей. Тогда и «Реквием» не Моцарт сочинил, а оркестр.

РАЙ МНЕ, АД ДРУГИМ

Владимир Соловьев был философ, слова он подбирал исключительно четко. В «Оправдании добра» он написал: «Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он до времени не превратился в ад».

Бердяев был эссеист, публицист. Он заменил «право» на «государство» и изменил «до времени». «Государство существует не для того, чтобы превратить земную жизнь в рай, а для того, чтобы помешать ей окончательно превратиться в ад».

Вышло резче, но точность была потеряна. «Право» не тождественно «государству». Считать, что мы уже живем в аду — яркий образ, не более.

Гельдерлин исказил мысль Соловьева иначе: государство становится адом на земле, когда человек пытается построить земной рай. Это резкое опошление, которого нет у Бердяева. Переваливание с больной головы на здоровую. Государство — точнее, элита — обеляется, вся вина переваливается на Пупкина.

Хаммаршольд — страстотерпец всемирного объединения: «ООН создана не для того, чтобы человечество оказалось в раю, а чтобы спасти его из ада».

Это уже даже не пошлость. ООН была создана, чтобы закрепить доминирование стран, победивших во Второй Мировой войне, смягчить последствия распада колониальных образований — смягчить для бывших владык колоний, конечно.

В наши дни намного проще. Про государство вспоминают лишь для того, чтобы лично себе (и своим) устроить рай за счет ада для остальных.

ОБЕЩАНИЯ И ВОЙНЫ

Коммуникация имеет одну редко упоминаемую функцию: обещание. Обещание, которому отвечают доверием или недоверием.

Сказав «доверие», надо сразу сказать «убийство». Высшее доверие в том, чтобы позволить другому себя лечить, оперировать, принимать роды.

Многие фальсификаторы свободы любят вопрошать: «Ну зачем вам государство с его инспекторами? Почему булочник станет отравлять булочки? Вполне можно сэкономить на всех этих инспекциях.»

Они словно не знают о существовании медиков, которые убивают, по самым разным мотивам, абсолютно бескорыстно. Булочник может отравить булочки совершенно бескорыстно. Герман Вирц (1896-1973) не был никак наказан за кошмар талидомида 1957 года. Вообще никак! Его фирма продолжает выпускать лекарства. Среди причин ненаказания судья указал якобы невысокую общественную значимость происшедшего.

Доверие тесно связано с убийством, потому что единственный способ никак не ответить за нарушенное обещание — убить. Не всегда убивают того, кого обманули. Часто убийство — средство отвлечь внимание.

Тут обнаруживается связь войны с экономикой. Война — идеальное оправдание мошенничества. На войну можно списать любые убытки, любые недоделки, любые обманутые ожидания.

Поэтому тоталитаризм Ленина и его преемников постоянно порождает войны. Убитые или хотя бы обманутые под гром пушек не предъявляют счетов. Правда, психика выживших становится больной: принять реальность постоянного обмана, ложных обещаний, психика не может, но и протестовать прямо неспособна.

Милитаризм Ленина и его преемников, однако, глубоко вторичен по отношению к милитаризму «обычных» богачей. Война — не лучший способ обогащения, но война лучший, а часто единственный способ начать историю обмана и самообмана с чистого листа. Процесс идет абсолютно бессознательно, не организуется какими-то порочными богачами, но тем труднее этот процесс остановиться. Слишком многие обещания даются без должного обеспечения.

А что может быть «обеспечением»? Что может обеспечить сделку? Обеспечить ее «безопасность» — тут не случайно всплывает ключевое для насилия слово, security.

В современном мире все поражаются невероятной концентрации богатства в руках кучки богачей. Когда мы глядим в прошлое, мы видим руины древнеегипетских храмов, Боробудура, дворцов раджей и римских императоров, занесенные песков роскошные мозаичные полы вилл богачей по всему побережью Средиземного моря. Далеко не все разрушены войнами, да и войны — лишь результат милитаризма, с которым тесно было связано богатство раджей и фараонов, султанов и императоров.

Все эти развалины — результат не природных катастроф и войн, а невыполненных обещаний. Иногда невыполненных невыполнимых обещаний, иногда вполне выполнимых, но невыполненных. По разным причинам, но базовая — эгоизм. Эгоизм самыми разнообразными способами приводит к катастрофе невыполненного обещания. Убийство — от бытового до судебного или военного — есть высшая форма невыполнения обещаний. Речь идет не только о личном выборе, когда человек тихо сходит с ума или погрязает в самообмане. Речь идет и о коллективном побеге от действительности в мир, где богатство (обычно под псевдонимом «жизнь») необходимо защищать, уничтожая врагов. Когда это делают другие, человек обычно понимает суть происходящего, а вот себя и своих трезво оценить сложнее. Россия напала на Украину — плохо, Израиль и США напали на Иран — хорошо. Путин лжет и убивает — плохо. Трамп лжет и убивает — хорошо. И наоборот.

Сегодняшнее неимоверное богатство сотни богачей основано на обещаниях. Обещания счастья, здоровья, спокойной старости, безопасности, доступности дорогих домов, дорогой еды, роскошных автомобилей. Каждый доллар, каждый рубль — обещание. Обещания разрастаются как снежный ком, копятся, как горное озеро, а потом приходит момент расплаты. Или не приходит — в конце концов, Герман Вирц ни за что не заплатил, а Альфрид Крупп отделался тремя годами тюрьмы.