*

Две чуть примятые, как лицо после сна, маттиолы, несу
через жилую застройку в сторону озера к церкви,
где меня крестили в детстве. Я тогда бегала и ушибла
ногу, и священник сказал маме, что во мне сидит бес.
Нежно-розовый и, наверное, не совсем подходящий
для похорон букетик: ты спрашивал, какие цветы
я люблю и какие мне подарить, а теперь я несу их тебе
в солнечный майский день. Обычно после погребения
кто-нибудь предлагает сломать все стебли цветов,
чтобы их не украли с могилы для перепродажи, никто
не станет уносить их отсюда, из глубины кладбища
(чтобы выйти к шоссе, мы шли мимо могил домашних
животных и через поле, укрытое крупными сваленными
ветками, перешагивая которые нужно было высоко
поднимать ноги), поэтому ими бережно устелили могилу,
а крупные розы воткнули в песок, возле фотографии.
Было сложно еще и оттого, что гроб был закрыт и нельзя
было увидеть твое лицо, но лицо твоей мамы в темных
очках было практически идентичным, это поражало.
Я думаю, что добрые чувства могут противостоять
расчеловечивающей силе смерти, новостным сводкам
с их цинической броскостью. Твои одноклассники,
приехавшие из Франции и с Азорских островов, девушки,
в которых ты был влюблен в ранней юности, твоя красивая
сестра и благородная речь отчима о музыке и поэзии,
смогли залатать что-то, не вмещающееся в ум, что-то
о диком окончании неприкаянной жизни, которая на самом
деле состояла из дружеских безумств и восторга,
переживания возвышенного с его “восхитительным ужасом”
в понимании Берка, его трепетом.