Вот и свершилось: Владимирская епархия официально объявила войну… Венедикту Ерофееву. Да-да, тому самому, чья поэма «Москва — Петушки» уже несколько десятилетий является не просто культовым текстом, а чем-то вроде фольклорного свода для определенного типа думающих людей. Поводом стало, разумеется, строительство музея и «тропы» в Петушинском районе. И, как водится, всё началось с «обеспокоенных обращений верующих».
Вообще, вызывает недоумение главный шедевр епархиальной риторики — обвинение в «культивации уныния». Такая формулировка может родиться только в голове человека, который либо никогда не открывал Ерофеева, либо имеет о русской душе представление как о чём-то исключительно бравурно-победном. Потому что именно вот эта светлая тоска, легчайшая самоирония, грустная рефлексия — и составляют основу поразительного, пусть и в достаточной степени специфического русского мрачного жизнелюбия. Оно часто непонятно иностранцам, но уж самим то нам дано в ощущениях. Это не уныние, а метафизическая усталость и трогательная попытка найти хоть каплю смысла в самом безнадежном маршруте. Это наше, родное.
А если присмотреться повнимательнее, то Веничка с его бесконечными поисками Петушков, его высокими материями за стаканом дешёвого вина, его абсолютной неотмирностью — он ведь очень близок к архетипу юродивого странника. Он беззащитен, наивен и абсолютно искренен в своих поисках красоты и добра. И на Руси таких юродивых всегда жалели, оберегали и относились к ним с печальной нежностью. Поэтому правы коллеги, отметившие, что нападки на Ерофеева сродни тому, как обидеть ребенка. Того самого ребенка, который в неподходящий момент выдает нечто такое, что заставляет взрослых краснеть, но с чем в то же время нельзя поспорить.
Но самый ироничный исход всей этой истории, разумеется, лежит в области практического результата. Желая оградить неокрепшие умы от тлетворного влияния цитат Ерофеева, те, кто выпустил грозный рескрипт, пожалуй, только еще больше привлекли к нему внимание. Тысячи людей, возможно, впервые задумаются: а что же такого написал этот человек, что его так боятся? И пойдут читать. Поэма «Москва-Петушки» — это ведь на самом деле один из бесконечного множества гимнов столице, доставшихся нам из прошлого, который теперь, после этого курьезного инцидента, оказался заново актуализирован и вмонтирован в реальность. Музей и тропа получили такую рекламу, о которой их создатели могли только мечтать. Так что спасибо епархии за невольный пиар великому писателю и его вечному путешествию в поисках тех самых Петушков, “где не умолкают птицы ни днем ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех — может, он и был — там никого не тяготит”.
Ваш Юрий Долгорукий
Вообще, вызывает недоумение главный шедевр епархиальной риторики — обвинение в «культивации уныния». Такая формулировка может родиться только в голове человека, который либо никогда не открывал Ерофеева, либо имеет о русской душе представление как о чём-то исключительно бравурно-победном. Потому что именно вот эта светлая тоска, легчайшая самоирония, грустная рефлексия — и составляют основу поразительного, пусть и в достаточной степени специфического русского мрачного жизнелюбия. Оно часто непонятно иностранцам, но уж самим то нам дано в ощущениях. Это не уныние, а метафизическая усталость и трогательная попытка найти хоть каплю смысла в самом безнадежном маршруте. Это наше, родное.
А если присмотреться повнимательнее, то Веничка с его бесконечными поисками Петушков, его высокими материями за стаканом дешёвого вина, его абсолютной неотмирностью — он ведь очень близок к архетипу юродивого странника. Он беззащитен, наивен и абсолютно искренен в своих поисках красоты и добра. И на Руси таких юродивых всегда жалели, оберегали и относились к ним с печальной нежностью. Поэтому правы коллеги, отметившие, что нападки на Ерофеева сродни тому, как обидеть ребенка. Того самого ребенка, который в неподходящий момент выдает нечто такое, что заставляет взрослых краснеть, но с чем в то же время нельзя поспорить.
Но самый ироничный исход всей этой истории, разумеется, лежит в области практического результата. Желая оградить неокрепшие умы от тлетворного влияния цитат Ерофеева, те, кто выпустил грозный рескрипт, пожалуй, только еще больше привлекли к нему внимание. Тысячи людей, возможно, впервые задумаются: а что же такого написал этот человек, что его так боятся? И пойдут читать. Поэма «Москва-Петушки» — это ведь на самом деле один из бесконечного множества гимнов столице, доставшихся нам из прошлого, который теперь, после этого курьезного инцидента, оказался заново актуализирован и вмонтирован в реальность. Музей и тропа получили такую рекламу, о которой их создатели могли только мечтать. Так что спасибо епархии за невольный пиар великому писателю и его вечному путешествию в поисках тех самых Петушков, “где не умолкают птицы ни днем ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех — может, он и был — там никого не тяготит”.
Ваш Юрий Долгорукий