«Когда я сдохну, кто в этом доме будет выбрасывать пакетики от чая?!» ― не знаю, зачем я выговариваю эту фразу, на которую по привычке или по неумению никто не реагирует. Мать в очередной раз внезапно и кратко пронесло ― даже не шквал, так, шквалик, ― и снова тихая погода.
Утром перед работой пью на кухне кофе, дочка спит в комнате. Из её чашки на столе свисает бесконечная ниточка с бумажным ярлычком ― указание на находящийся внутри испитой пакетик. И я задумываюсь...
Классно же, что у меня есть дочери, и я их люблю. Потому что много бездетных людей: здоровье, обстоятельства. Или дети были но умерли ― в утробе, в роддоме, под машиной, выпав из окна, в теракте…
Классно, что у нас есть отдельная квартира. У многих дома разбомблены. Коммуналки, общежития, палаточные лагеря ― и всё такое.
В этой квартире есть электричество, газ, вода ― холодная и горячая. У многих нет. Особенно когда война.
У меня есть чайник и руки, которыми я могу налить в него воду. Многие сейчас возвращаются без рук.
У дочки тоже есть руки, она может есть и пить самостоятельно ― это здорово. Потому что есть мамы, которые всю жизнь возят детей в колясках и кормят их с ложки.
У дочки хорошая работа, единственный минус ― возвращается поздно. Но столько людей в последние годы потеряли работу и экономят на всём.
А у нас есть чай: чёрный, зелёный, листовой, пакетированный. Вчера закончился с лесными ягодами, а до этого пили с бергамотом… зажрались.
И я могу сейчас своими руками достать за ниточку этот капающий пакетик из дочкиной кружки, встать, дойти до мойки и выбросить его в мусорное ведро.
И в голове, и во всём теле вдруг теплеет и светлеет. Это простое действие с пакетиком («простое» не в смысле «легко выполнимое», а в смысле «ничего более в себе не содержащее») ― оно вдруг становится единственным, что обладает подлинной ценностью в данную минуту моего бытия. Оно переживается как дарованное и единственное настоящее, а всё остальное ― выдумка и сор. И понимаешь, что нет иной радости, кроме как коснуться, хотя бы ненадолго, живого человека ― через маленькую заботу о нём.
Утром перед работой пью на кухне кофе, дочка спит в комнате. Из её чашки на столе свисает бесконечная ниточка с бумажным ярлычком ― указание на находящийся внутри испитой пакетик. И я задумываюсь...
Классно же, что у меня есть дочери, и я их люблю. Потому что много бездетных людей: здоровье, обстоятельства. Или дети были но умерли ― в утробе, в роддоме, под машиной, выпав из окна, в теракте…
Классно, что у нас есть отдельная квартира. У многих дома разбомблены. Коммуналки, общежития, палаточные лагеря ― и всё такое.
В этой квартире есть электричество, газ, вода ― холодная и горячая. У многих нет. Особенно когда война.
У меня есть чайник и руки, которыми я могу налить в него воду. Многие сейчас возвращаются без рук.
У дочки тоже есть руки, она может есть и пить самостоятельно ― это здорово. Потому что есть мамы, которые всю жизнь возят детей в колясках и кормят их с ложки.
У дочки хорошая работа, единственный минус ― возвращается поздно. Но столько людей в последние годы потеряли работу и экономят на всём.
А у нас есть чай: чёрный, зелёный, листовой, пакетированный. Вчера закончился с лесными ягодами, а до этого пили с бергамотом… зажрались.
И я могу сейчас своими руками достать за ниточку этот капающий пакетик из дочкиной кружки, встать, дойти до мойки и выбросить его в мусорное ведро.
И в голове, и во всём теле вдруг теплеет и светлеет. Это простое действие с пакетиком («простое» не в смысле «легко выполнимое», а в смысле «ничего более в себе не содержащее») ― оно вдруг становится единственным, что обладает подлинной ценностью в данную минуту моего бытия. Оно переживается как дарованное и единственное настоящее, а всё остальное ― выдумка и сор. И понимаешь, что нет иной радости, кроме как коснуться, хотя бы ненадолго, живого человека ― через маленькую заботу о нём.