🗝️ Обителей много || Ольга Небелицкая

Любовь — это недостижимость.

Я пять раз прочитал это, ничего не понял, но какую-то суть почувствовал, у меня так редко бывает. Хорошо, там внизу страницы все раскрывалось, что значит это самая недостижимость. Это когда между тобой и тем, кого ты любишь, хрустальная стена. И нельзя ни дотронуться, ни поймать дыхание, ни за руку взять, можно только выть, ломать стекло и снова выть. А если до любви можно дотронуться рукой, то это уже не любовь получается, а счастье. Счастье же совсем-совсем другое, низший пилотаж. Только недостижимость имеет настоящую цену. Никогда.

«Через сто лет», Эдуард Веркин

Это история о вампирах. Это история о человечности.

О том, как после катастрофы люди деградировали до состояния вампиров, некоторые люди успели спастись и отселиться. Вампирам понемногу надоело кусать друг друга, они угомонились и теперь влачат вечное, но жалкое полусуществование.
На полях отмечу, как деликатно Веркин упоминает причины катастрофы.

Просто Терпение кончилось. Просто Терпению есть границы

Вампиры, вурдалаки, вупы живут без эмоций. Почти без вкуса. С фоновой тошнотой от гематогена. Без солнца, почти без животных, без цветов. Без души. В регенерирующих телах с клыками, которые приходится ежедневно подпиливать.

Электричество. Мало его. Совсем мало, я не трамвай, в котором электричества так много, что оно брызгает искрами, не трамвай.

(опять не могу не вспомнить Пастернака и его электричество)

Чего боятся вупы?
Да, в общем, ничего не боятся. Страх — это тоже эмоция.
Но опасаются энтропии. Аута.

Распространенное у нас явление. Сначала на работу перестает заглядывать, книжки читать перестает, зубы полировать, потом про еду забывает – и все, готов, посыпался. Когда души нет, тело стремится к распаду. Поэтому надо держать себя в руках. Держать. Читать, в кино ходить, в шахматы играть. А то…

У некоторых персонажей хватает дерзновения хотеть желать. Хотеть чувствовать, понимаете? Вернуть, заслужить себе обратно душу. Есть даже секции соулбилдинга. Там учат смеяться, плакать, бояться, трогать цветы.

Вся книга — тихий, еле слышный, невыносимый вой. Тоска по человечности.

Но есть, конечно, и общее между всеми. Велосипеды мы все к.б. любим, стремимся к ним, если вупер видит неисковерканный велосипед, то он к нему невольно стремится, не знаю уж, откуда такое.
Кстати, многие считают, что это знак. Эти вот дурацкие качества. Ну, того, что Бог не совсем от нас отвернулся, оставил напоминание, что мы не совсем еще камни, что возможен пересмотр приговора.

Ещё в книге есть дельфины и человеческая девочка Таня.
Дельфины кричат, Таня плавает. А главный герой — к.б. (как бы) что-то чувствует.

Наверное, он крикнул. Точно, крикнул, они ведь не только поют, они кричат.
В моей голове взорвалась бомба из солнца, морского ветра, из холодных брызг и просторов, я оглох и ослеп, мир отстранился, и я отстранился от себя, рассыпался в прокаленный солнцем белый песок, осталось только сияние и блеск, и снова блеск.

Казалось бы, потрясная дарк-антиутопия-постапокалиптика.
Она правда потрясная, дорогие мои. На всех уровнях. И сильнее всего — на том, что помимо слов.
Гениально продуманный мир — начиная от фирменной Веркинской топонимики, когда каждая улочка и каждый кусочек города имеют свое имя, заканчивая фирменными же Веркинскими обонятельно-вкусовыми нюансами — даже в мире, где нет такого понятия, как наслаждение вкусом или запахом.
Но ты всё равно пьёшь какао из термоса. Тебе к.б. горячо. Язык жжёт. Читатель знает вкус какао. Автор знает вкус какао. А герой… герой как бы отделен прозрачной стеной от ощущения, он видит, он… почти касается. Почти.

С любовью то же самое.

Больше не могу. Последние 15% книги я читала, помните, в слезах. Я и пишу этот текст в слезах. Потому что в книге есть мальчик. В книге есть девочка. В книге есть собака Кузя.

И, конечно, любовь в книге тоже есть.

Её так много, она жжёт как солнце, она невыносима и недостижима.

#читательское

Я сегодня с вами буду (опять) разговаривать про Эдуарда Веркина, но в один присест не получится.

Поэтому пока я собираю слова (и собираюсь с духом), чтобы рассказать про книгу «Через сто лет», поразмышляю о книгах Веркина в целом.

Я, наверное, научилась их читать.
Весной даже картинку нарисовала по этому поводу: хиханьки-хаханьки vs экзистенциальные вопросы. 80-90% книги я расслабленно кайфую (от стилистики, юмора и сюжета), потом группируюсь и задерживаю дыхание. Потому что знаю: приложит.

И прикладывает.

С объёмными томами вроде Чагинска может быть иначе: там прикладывает не только в финале, но и немного по ходу. В «Сороке на виселице», в общем, тоже.
А небольшие книги пока в эту математику укладываются.

Соотвественно, «Через сто лет» я прочитала с холодным расчетом: последние 15% книги — в момент, когда меня точно ничто не могло отвлечь. Ну, я уже сутки плачу.

Веркин для меня — это «я не знаю, как он это делает, и я так пока не умею». Гений. Единственный пока из знакомых мне современных авторов, кто овладел инструментом языка настолько, чтобы транслировать смыслы, минуя слова, в читательское сознание. Даже не в сознание, понимание… в нутро.

Книги Веркина — те самые голографические картинки, которые возникают в пространстве между тобой и россыпью слов, если смотреть достаточно долго и под правильным углом.

Книги Веркина универсальны и многослойны, их можно читать на разных уровнях восприятия и в разных возрастах. Каждый соберёт собственный пазл. Аналитики и конструкторы вроде Осанова сделают гениальный построчный разбор текста — и будут абсолютно правы. Как же я признательна Антону за разбор «Чагинска» и «Сороки на виселице»!
Визионеры и эмпаты просто увидят что-то своё — и тоже будут правы.
Кто-то плюнет и выбросит книгу — и тоже будет прав. А писатель-трикстер улыбнётся каждому.

Напишите, пожалуйста, что у Веркина ваше любимое?

У меня, конечно, дилогия про Чагинск, «Кусатель ворон» и «Сорока на виселице». «Остров Сахалин» я хочу (и боюсь) перечитать, чтобы полюбить окончательно.
На самом деле, от стольких его книг я умерла и воскресла (и «Пепел Анны», и «Облачный полк», и вот, «Через сто лет»), что слово «любимое» кажется плоским и невыразительным.
Пыталась вспомнить, была ли хотя бы одна книга Веркина, которая меня не зацепила. Нет.

Видимо, его тексты пока делятся для меня на две группы: «приложило» и «пока не прочитала».

#читательское

Чуть больше года моему эксперименту с разделением контента, и с удовлетворением отмечаю, что эксперимент удался.

Если помните, я разнесла контент по трём каналам вместо того, чтобы всё пихать в «Обителей много».

Чувствую себя гармоничнее и спокойнее. 😁
Что показательно — отписок меньше, то есть люди получают ровно то, за чем приходят на канал(ы). И {почти} ничего лишнего.

Обителей много: здесь по-прежнему проза, стихи, мои успехи, неудачи и писательская рефлексия. Главный мой сетевой дом.

Короткий путь Офелии Тодд. Кофе, города, дороги. Спонтанный визуал без текста. Спонтанный текст без фото. Иногда личное. Только что прочитала у Некеле про имя, которое нужно носить явно или тайно. Сколько лет и сколько путей вели меня к имени Офелия, а до сих пор мало кто считывает все отсылки.
Этот канал мне особенно дорог. Тайна, спрятанная на виду.

Тихий канал. Мои борзые заметки про вино. 😁
Ничего не знаю, ничего не умею, но ужасно хочу высказаться.
Почему так называется? Потому что я не винный блогер и не собираюсь им быть, пишу впечатления тихонько на крошечную аудиторию, канал не продвигаю, не рекламирую (и не стремлюсь к этому). А ещё потому что тихие вина мне симпатичнее игристых, что уж. 😁

Иногда случаются флуктуации и дисперсии. То есть в литературном канале вы вдруг читаете про вино, а в канале про путешествия — стихи.
Но мелкое хулиганство мы мне прощаем, верно?

#личныйконтент

Оправдаю паузу в рецензиях очередным столкновением с азиатской прозой (азиатская проза победила с разгромным счётом, мы с книжным клубом лежим в глубоком ауте, постанывая «невер эгейн»).
Понятно, что моё «невер» продлится до очередного пароксизма любопытства, но пока я лечусь Веркиным и восстанавливаюсь.

Мо Янь, «Лягушки».

Роман не понравился.
Если напрячься, я могу найти плюсы: да, спасибо автору за очередное знакомство со страницами истории Китая (я не из тех, кто предпочёл бы «лучше никогда не»; я часто упрекаю себя в том, что мало знаю).
Культурная революция, политика «одна семья — один ребёнок», борьба с перенаселением, штрафы, насильственная контрацепция, насильственные аборты на поздних сроках. И дело не в натуралистичности описаний (меня этим не смутить), дело во вне-эмоциональной позиции автора, в его скудном, беднейшем и местами нелепом языке.
Всё вместе рождает ощущение, будто автор не вышел за рамки описываемой парадигмы, находится внутри неё (несмотря на то, что роман вышел в 2009г., а живём мы уже и вовсе в 2026м) и по сей день является транслятором человеческой ограниченности и жестокости.
Может быть, я несправедлива к писателю Мо Яню, но, честное слово, ни одной книгой за последние годы я не давилась, как «Лягушками». Ни от одного текста у меня не было такого сильного ощущения безысходности, а я, на минуточку, почётный читатель антиутопий и хоррора.
Мне не показалось, будто автор книги ставит перед собой цель сделать мир лучше. Мне показалось, что ему... всё равно. А уже читатель вправе вчитать в текст собственные эмоции.

С точки зрения структуры книга сложна (и местами абсурдна). Персонажей много (окей, оставим за рамками обилие китайских имён), они почти безлики, и никто не симпатичен. Главный герой — тюфяк. Тётушка — демон во плоти.

Сквозная тема лягушек с претензией на метафоричность в какой-то момент начинает бесить почти так же, как в своё время меня бесили сверчки в «Когда поют сверчки». 😁
Понятно, что мы говорим о переводной литературе (и как, должно быть, непросто переводить с китайского), но я не могу не повториться: насколько же сух и скуден текст.

Я буду рада дополнениям в комментарих, потому что на полноценную рецензию меня не хватит. Я так устала читать этот роман, что стоит немалых сил написать о нём хотя бы коротко.

Болит ли у читателя тема детоубийства при чтении книги?
Я уже неделю думаю (я больше не хочу думать!) о том, что мой литературный снобизм (да и вообще, кажется, снобизм) помешал мне сосредоточиться на вопросах жизни/смерти/материнства/детоношения/деторождения и отвлечься на качество текста и претензии к китайцам личности автора.

Моя подруга Ольга написала про «Лягушек» трогательный пост.
Я предполагаю, что для неё точкой входа в историю стал спектакль. А уже после спектакля «никакой» текст ложится на существующие образы. Хорошая драматургия — ключ к эмоциям при условии, что спектакль сделан качественно, а, судя по Олиным словам, это так.

Anyway, автору спасибо за то, что какие-то факты истории зафиксированы, а не замалчиваются. Но читать Мо Яня больше желания нет.

Кто читал «Лягушек» или другие романы, как вы выжили как вам? 😁

#читательское