тони лашден. чорны лес
Есть предубеждение, что книги начинаются с идеи. Это, конечно, чушь. Книги начинаются с эмоции.
Тебя бомбит? Ты пишешь книгу. Ты влюбился? Пишешь книгу. У тебя игривое настроение? Пишешь книгу. Тебе грустно? Ну вы поняли.
чорны лес написан из боли. Поэтому его так сложно рекомендовать, хотя тексты в сборнике крышесносные.
В рассказе "Заплатишь натурой" пограничники берут штампы из кожи с тела пересекающих границу, и на теле матери и дочери не остается живого места. А еще границу сторожит Памежица, которая складывает головы жертв по одну сторону, а тела по другую, и даже госслужба не может с ней договориться.
В "Черном костюме" фигура в черном преследует героиню, куда бы она не сбежала вместе с другим участником оппозиционных акций против режима.
В "Земле живых" белорусская эмигрантка буквально носит с собой родную землю, и она с нее сыпется.
В "Земле мертвых" заезжий российский рантье мечтает задешево купить участок в белорусской глубинке, только чтобы столкнуться с тем, чтобы его колониальным притязаниям воспротивилась сама земля.
В "Наблюдениях за природой Беларуси" есть сразу несколько мини-рассказов: о порождающем маленькие личинки автозаков живом автозаке, о растущих из-под земли повестках, о застывших на границе вернувшихся эмигрантах-вращах, об оживших пищиках.
Это такой пример готических сказок или, если угодно, магического реализма, который осмысляет травму 2020 года с помощью фольклорных образов и овеществленных метафор. Это вполне логично: когда о происходящем писать слишком больно, пользуешься языком иносказания. По такому же принципу работает фольклор. У лашден хорошо получается создать такой новый пласт образов на основе ужасов, пережитых белорусами за последние пять лет, и травмы эмиграции.
Текст я читал к разбору в рамках нашего клуба weird fiction (приходите!), и вот от участниц из Беларуси удалось узнать несколько инсайтов. Например, что лашден намеренно обыгрывает некоторые штампы госпропаганды, такие как якобы деревенскую основу культуры Беларуси (страны давно урбанизированной) или культ сильной руки. Интересно еще сопоставлять контексты: например, для россиян история о растущих из-под земли повестках связывается однозначно с военным контекстом. А для белорусов — с Окрестина и массовыми допросами, повестки на которые приходили сотням тысяч участников протестов. И, в отличие от российских повесток, которые получали главным образом мужчины, в зоне риска был практически кто угодно.
Язык у лашден тоже оказывается одновременно и темой, и инструментом: с его помощью выражают историческое повествование и в нем одновременно "прячутся", как в потайном месте. Например, рассказ "Земля мертвых" имеет два варианта: в первом героиня продает прижимистому россиянину участок и помогает ему выбраться из переполненного костями оврага. Во втором, рассказанном с точки зрения россиянина, помощь не приходит.
Вот только... действительно ли у рассказа две концовки? Или просто в одном случае она была завуалирована? Не зря о своей помощи россиянину героиня в первом варианте сообщает на белорусском, "смешном диалекте", который россиянину недоступен.
Очень сильная проза, рекомендацию которой мне приходится сопроводить жирным триггер ворнингом. Если вас триггерит тема протестов и травмы современности, вы к эти текстам не готовы. Но отложить в TBR-cписок нужно обязательно.
Есть предубеждение, что книги начинаются с идеи. Это, конечно, чушь. Книги начинаются с эмоции.
Тебя бомбит? Ты пишешь книгу. Ты влюбился? Пишешь книгу. У тебя игривое настроение? Пишешь книгу. Тебе грустно? Ну вы поняли.
чорны лес написан из боли. Поэтому его так сложно рекомендовать, хотя тексты в сборнике крышесносные.
В рассказе "Заплатишь натурой" пограничники берут штампы из кожи с тела пересекающих границу, и на теле матери и дочери не остается живого места. А еще границу сторожит Памежица, которая складывает головы жертв по одну сторону, а тела по другую, и даже госслужба не может с ней договориться.
В "Черном костюме" фигура в черном преследует героиню, куда бы она не сбежала вместе с другим участником оппозиционных акций против режима.
В "Земле живых" белорусская эмигрантка буквально носит с собой родную землю, и она с нее сыпется.
В "Земле мертвых" заезжий российский рантье мечтает задешево купить участок в белорусской глубинке, только чтобы столкнуться с тем, чтобы его колониальным притязаниям воспротивилась сама земля.
В "Наблюдениях за природой Беларуси" есть сразу несколько мини-рассказов: о порождающем маленькие личинки автозаков живом автозаке, о растущих из-под земли повестках, о застывших на границе вернувшихся эмигрантах-вращах, об оживших пищиках.
Это такой пример готических сказок или, если угодно, магического реализма, который осмысляет травму 2020 года с помощью фольклорных образов и овеществленных метафор. Это вполне логично: когда о происходящем писать слишком больно, пользуешься языком иносказания. По такому же принципу работает фольклор. У лашден хорошо получается создать такой новый пласт образов на основе ужасов, пережитых белорусами за последние пять лет, и травмы эмиграции.
Текст я читал к разбору в рамках нашего клуба weird fiction (приходите!), и вот от участниц из Беларуси удалось узнать несколько инсайтов. Например, что лашден намеренно обыгрывает некоторые штампы госпропаганды, такие как якобы деревенскую основу культуры Беларуси (страны давно урбанизированной) или культ сильной руки. Интересно еще сопоставлять контексты: например, для россиян история о растущих из-под земли повестках связывается однозначно с военным контекстом. А для белорусов — с Окрестина и массовыми допросами, повестки на которые приходили сотням тысяч участников протестов. И, в отличие от российских повесток, которые получали главным образом мужчины, в зоне риска был практически кто угодно.
Язык у лашден тоже оказывается одновременно и темой, и инструментом: с его помощью выражают историческое повествование и в нем одновременно "прячутся", как в потайном месте. Например, рассказ "Земля мертвых" имеет два варианта: в первом героиня продает прижимистому россиянину участок и помогает ему выбраться из переполненного костями оврага. Во втором, рассказанном с точки зрения россиянина, помощь не приходит.
Вот только... действительно ли у рассказа две концовки? Или просто в одном случае она была завуалирована? Не зря о своей помощи россиянину героиня в первом варианте сообщает на белорусском, "смешном диалекте", который россиянину недоступен.
Очень сильная проза, рекомендацию которой мне приходится сопроводить жирным триггер ворнингом. Если вас триггерит тема протестов и травмы современности, вы к эти текстам не готовы. Но отложить в TBR-cписок нужно обязательно.