Книжная околица

Настроение «счастье любит тишину» или как-то так, потому что читаю очень много, а рассказывать пока не о чём.

К презентации Тани Коврижки читаю «Смену тигра» — нравится! Вынырнула из своего автофикционального детокса ради этого романа, но он выходит каким-то даже кросс-жанровым и непохожим на «Яд» или что-либо другое пока. Чего стоит яркая лагерная страшилка на первых страницах про принцессу-утопленницу. Современная готика в своей тамблер эре.

Читаю к книжному клубу «Dendrarium» Алисы Кусти — тоже кайф, но нужно держать в голове, что Алиса Кусти — журналистка, поэтому её роман это своего рода охудожественное журналистское расследование, растянувшееся на много лет. Поймала параллели с героем сюжета — Владимиром Дегтяревым, который родился в городе Полтава — как и мой дедушка, оба они из рода безземельных украинских дворян с казачьими корнями. От этого дедушки я получила свою фамилию. И повествование романа Кусти начинается около 1928 года — года рождения моей бабушки, ныне здравствующей до сих пор, так что эта нить жизни от трудовых лагерей в Соловках до современной Москвы с её кофейными аппаратами, бутиками и автобиофикшенами, обсуждаемыми в онлайн-клубах, меня завораживает вновь и вновь.

По утрам дослушиваю Татьяну Дыбовскую «Проект «Борода» — очень зашёл стиль писательницы и то, в какой увлекательный детективный квест она превратила своё повествование, но, божечки-кошечки, как же бесит в мире современной этики положительный образ Льва Толстого, даже обоих Толстых — лже и настоящего. Моя подружка как-то сказала, что мы должны были давно признать тот факт, что Толстой (по своим человеческим поступкам) кринж и дальше исходить именно из этого, но нет. Поэтому, несмотря на увлекательность и драйвовость романа, к финалу чувствую печальное разочарование — один Толстой изменяет своей жене, разочаровывает любовницу, не способен воспитывать собственных детей, второй Толстой (который лже) насилует истеричную Софью, а она его всё равно любит, но, в целом, всё пока движется по направлению к хэппи энду, а как вот так. Но книга у Дыбовской вышла монументальной, очень в духе «Анны Карениной», и любую мистификацию, способную создать столь многомерную вселенную — уважаю. Так что за новыми текстами писательницы буду пристально следить.

Про почти дочитанную Кристу Вольф тоже обязательно расскажу. Её ретеллинги греческих мифов для меня встали на ступень выше всех иных ретеллингов, хотя чтение было буквально суровой работой и разбором политического и социального контекста времён написания этих романов.

Вместо книжных фотографий прикладываю один снимок моего авторства (лучше в этом году уже не будет) и снимок авторства Маши Мутли на плёнку, на котором, к слову, сама я.

4 сентября в 19:00 в московской лавке Поляндрии Letters промодерирую презентацию новой книги одной из своих самых любимых писательниц Тани Коврижки. «Смена тигра» — автофикциональный роман о памяти, в котором героине приходится столкнуться с прошлой почти позабытой версией себя и понять, почему разрушительные воспоминания возвращаются именно сейчас. Здесь и томные нулевые, и готический магический реализм в запертом пространстве детского лагеря, и маленькие девочки, которым приходится быстро повзрослеть.

Первый роман Тани «Яд» я считаю настольной книгой о материнстве, поэтому безумно ждала выхода «Смены тигра», изучающей взаимосвязь прошлого и настоящего, почему мы такие травмированные какие есть сейчас. Вероятно, вы можете знать Таню, как талантливую авторку большой и малой прозы, но у неё есть также замечательный телеграм канал Книжки от Коврижки, в котором она рассказывает про крутую феминистскую прозу.

Поэтому ставьте напоминалку в календарь, регистрируйтесь, обязательно приходите, если будет возможность, потому что застать Таню Коврижку в Москве событие исключительно редкое и важное, и наслаждайтесь невероятным фото на обложке книги и афиши авторства Таши Бобровой. А если вы успеете забежать в лавочку letters заранее до презентации — обязательно заказывайте их грейпфрутовый бамбл, он шик 💘

Сколько бы я ни проводила презентаций — волнуюсь как в первый раз.

Совсем не дофаминовые чтения за дофаминовым столом 💘 Вчера сильно грустила из-за того что это один из тех редких дней, когда я оказываюсь в красивых местах в хорошую погоду, но всего с одной книгой с собой, которой уже сделала фото для поста… Чувствую неиспользованный блоговый потенциал!

В ад маргинем на днях вышел очень долгожданный перевод ещё одного автобиографического романа турецкой писательницы Тезер Озлю «Холодные ночи детства», рассказывающий о тяжёлом опыте психиатрической госпитализации и дегуманизирующих условиях жизни в клиниках. Отсюда произрастают параллели с легендарным «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат и малоизвесиным в России «Доброе утро, полночь» Джин Рис (той самой авторки «Широко Саграссово море» — тоже, к слову, текст про женское безумие). От себя добавлю синонимов в виде «Девственниц-самоубийц» Джеффри Евгенидиса и бесконечно любимой «Зависимости» Тове Дитлевсен.

В коротких эпизодах своего бытия Озлю описывает не только опыт медицинского насилия и своей депрессии, но и моменты жизни дома у родителей, своих мужей и любовников, задаётся правом женского выбора и его отсутствия, погружается в воспоминания о теплоте и уюте, которые она искала всю жизнь в близких людях — в сестре Сюм, друге детства Гюнке, мужьях, детях. Образ сестры ювелирно подсвечивает в своём послесловие переводчица Аполлинария Аврутина, характеризуя любовь к Сюм как «женскую солидарность, разбивающауюся о конформизм». В целом, послесловие — отдельная важная часть романа, рассказывающая о его контексте, и я с огромным удивлением поняла, что не раз читала переводы Аврутиной ранее, но только в этот момент сопоставила их с её именем.

Автогероиня Озлю рассыпается на фрагменты, как и повествование романа, она не может, не способна собраться воедино в силу своего тяжелого состояния, поэтому чтение этой короткой книги становится своеобразной работой. За мимолётными упоминаниями обстановки в эпизодических сценах, которые быстро сменяют друг друга, скрывается волнующий чувства поэтический текст, пытающийся очень точно охватить эмоции Озлю в моменте.

(У меня страсть к широким бульварам. Жаль, что перед нашим домом нет дороги. Завидую тем, кто живет на бульварах. Правда, именно сейчас никому не завидую и ни на какой бульвар, ни в какой дом не хочу. Могу жить где угодно. В том нашем доме, загороженном лачугами, не смогла бы провести ни ночи. Думали ли вы о таком? Можно ли увидеть умершего человека снова? Можно ли вернуться в старую школу? Можно ли уснуть в умершем доме? Те годы умерли. Те годы заставили нас прожить их так, чтобы мы оказались убиты.)

Сейчас в силу ставшего внезапно печально знаменитым дела Линди Клэнси люди вновь начали затрагивать проблему фрагментированности системы психиатрической помощи, актуальной тогда и сейчас, в Турции и в Америке — в своём романе Озлю описывает сцену просмотра в кинотеатре фильма «Пролетая над гнездом кукушки», с которого она уходит, едва завидев сцену лечения с использованием тока. Она уходит, но остальные зрители остаются, выходит, только она испытывала это на своей собственной шкуре?

В тексте «Холодных ночей» и красочные образы родителей, и пышущая жаром домашняя печь, ставшая вечной ассоциацией дома, и встречи в кафе с любимыми друзьями, читаемые героями книги, влюбленность, секс, секс без влюбленности и некая неизбежная противоположность мира мужчин и женщин, которая обязательно по какому-то мировому замыслу должна друг другу противостоять. Тезер Озлю отчаянно задаётся вопросами почему, почему женщины должны принадлежать мужчинам, почему мы, обычные люди, постоянно находимся в антагонизме с политическими решениями власти, и штрих пунктиром намечает ещё с десяток любопытных тем, в которые писательница сознательно не уводит свое повествование. Её литературная идея — захват мгновения, сиюминутной истории, которая складывается из-за глубинных побуждений души.

Спасибо Гоше за просто бесконечные упоминания прозы Озлю, которая наконец-то привела меня в эту точку. Пару дней назад, когда я ещё читала роман, книга отсутствовала на яндекс книгах, но сейчас она уже готова раскрывать силу ваших сердец. Озвучку к ней сделала сама Вера Богданова.

Вечерний вайб вместе с чтением крутейшей книжки Кристы Вольф, которая уже бесконечно покорила меня своим текстом:

Для всего на свете — один только язык прошлого. Язык настоящего свелся лишь к словам, которыми можно описать эту угрюмую крепость. А в языке будущего для меня осталось всего одно предложение: еще сегодня меня убьют.

В январе делала подборку желанных редкостей, и спасибо судьбе, дорогим друзьям и щедрым чудесным подписчикам — почти все книжки у меня появились. Вольф — как раз одна из ценнейших находок.

Во время подготовки к книжному клубу по «Цирцее» Мадлен Миллер, меня настигла мысль, что каждый ретеллинг, экранизация, фанфик, любая вольная фантазия по древнегреческому контексту создаётся в сопротивлении от неминуемого грядущего разочарования. На чью-то долю общественного негодования выпадает меньше, на чью-то больше, но мифология Древней Греции навечно вплетена в общечеловеческое детство и первые литературные образы. На этих образах воспитывается первые представления о добре и зле, любви и мести, и каждому человеку откликается свой образ. Я не знала о том, как дорога мне Пенелопа — не столько гомеровская, куновская, а моя собственная, пока не прочитала «Пенелопиаду» Маргарет Этвуд и не рассердилась, потому что мой образ совсем не бился с её.

Хотя книга ужасно занимательная, ведь Этвуд — литераторка с наивысшим стажем, поэтому она изящно сплетает в тексте форму посмертной речи, которую Пенелопа ведёт из царства мертвых, с периодическими вступлениями греческого хора — хора несправедливо убитых наложниц, требующих от Одиссея возмездия. Эти наложницы и привлекли меня к роману, потому что мужские распри не должны были касаться внутреннего мира гинекея, но вот они — двенадцать жертв насилия и жестокости древнего мира. Пенелопа Этвуд — любопытное столкновение феминизма первой волны, пытающегося развенчать правду существования женщин, и внешнего архаичного образа бездеятельной заплаканной жены и матери, которая всегда мечтала о собственной жизни, но не имела возможности ни на одном этапе заполучить её. Она презирает Елену, и героиня Елены в тексте и правда вызывает оторопь, Пенелопа сопереживает своим служанкам-рабыням, но в конечном итоге пасует перед их яростью, Пенелопа устала от мужа и сына, но это всё, что у неё есть, поэтому она как вечная домохозяйка шестидесятых с плакатов поп-арта — отутюженная и напомаженная, готовая дождаться в царстве мертвых Одиссея через все циклы его разудалой жизни и при этом — мёртвая, выгоревшая и уставшая внутри, до жути заебавшаяся быть на флагмане каждой ждущей женщины мировой истории.

Как ему удавалось внушать доверие! Многие верили, что его версия событий и есть истинная — ну, плюс-минус парочка трупов, прекрасных соблазнительниц и одноглазых чудищ. Даже я ему верила — временами. Я знала, что он каверзник и враль, но думала, что уж меня-то он избавит от своих врак и каверз. Или я не хранила ему верность? Или я не ждала столько лет, отвергая все — почти неодолимые — соблазны? И во что я превратилась, когда эта его официальная версия получила признание? В назидательную легенду! В розгу, чтобы учить других женщин! Отчего те не способны на такую преданность, такую надежность, такое самопожертвование, как я? Вот о чем запели все в один голос — все эти рапсоды и сказители. «Не надо мне подражать!» — пытаюсь я докричаться до вас — да, до вас, слышите? Но, когда я силюсь это выкрикнуть, слышно лишь уханье совы.

У каждого ретеллинга — своя тональность, и для «Пенелопиады» Этвуд выбирает тональность красочного фарса, высмеивающего не только глупых мужчин, но и глупых беспокойных женщин тоже, глупых людей в целом, пыль перед лицом вечности.

«Пенелопиада» вышла на русском языке в переводе Анны Блейз в издательстве лайвбук и является частью знаменитого международного проекта The Myth Series, в котором успели поучаствовать Антония Байетт, Джанет Уинтерсон, Давид Гроссман, Ольга Токарчук и Виктор Пелевин (😒).

Girls evening — пойти с подружками на спектакль в театр.doc «На Соловки», чтобы потом яростно обсуждать лагеря ГУЛАГа, репрессии прошлого, репрессии настоящего и будущего, вероятно, тоже. Спектакль отлично предваряет чтение только что вышедшего романа Алисы Кусти «Dendrarium» о Владимире Дегтярёве, который создал уникальные сады в Соловецком лагере.

Паралелльно эго-документам, цитируемым в спектакле — письмами и дневникам заключённых, пропагандистских статей из газет, мемуарам Лихачёва, идут кадры из недавней экспедиции Лидии Синельник, режиссёрки «На Соловки». На контрасте жутких исторических свидетельств и как бы мирной, да уже не совсем действительности строится и повествование документального спектакля, и биофикшена Алисы Кусти.

Истории лагерей ГУЛАГа — важная часть моих литературных изысканий последнего времени, а СЛОН — самый первый из этого бесчисленного числа лагерей. В постановке театра.doc одна из героинь отмечает удивительный факт существования этого спектакля, и в финале ты и правда остаёшься оглушён и поражён и удивлён ещё и своим собственным удивлением, но 2026 — удивительный год, часть вереницы последних лет, когда невозможными, невероятными становятся когда-то самые понятные вещи на свете.

Перфоматив ридинг выходит на новый уровень, но минусов не будет 📖

В лайвбуке вышла очень значимая книга ещё одной аргентинской писательницы Долорес Рейес «Землеедка», которая отлично ложится в канву тревожного регионального сюрреализма, поднимающего наболевшие социальные проблемы общества. Все эти темы также представляют Саманта Швеблин, Сельва Альмада (к слову, учительница лит мастерства Рейес) и Мариана Энрикес. Берём на карандаш всех четырёх писательниц, с надеждой ждем переводов Габриэлы Кабезон Камары и Марии Морено, которые пополнят эту компанию, а пока открываем «Землеедку» — помимо того, что лайвбук её упаковал в яркое броское и красивущее издание, а перевод с испанского выполнила Анна Беркова, эта книга очень важна из-за того свирепого сонма голосов, который она высвободила своим выходом в Латинской Америке.

Простенький мистический детектив в котором маленькая девочка начинает есть землю и видеть истину о чьей-то насильственной смерти постепенно выходит в социальное высказывание о фемциде, ужасе и безысходности латиноамериканцев, которые живут в страхе не только из-за высокого уровня преступности, но и из-за низкого уровня доверия к власти и полиции. На этом конфликте — внутреннем (предательство своего сообщества) и внешнем (постоянные стычки гражданских с правоохранителями) строится большая часть повествования «Землеедки», начинающейся как страшилка на ночь — в одном маленьком-маленьком города она маленькая-маленькая девочка съела маленькую-маленькую горстку чёрной земли и увидела чёрную-чёрную смерть. Девочка вырастает, хотя так и не обретает имени, и это важная часть сюжета, потому что её безымянность в рамках текста, неназванность, а значит, по логике всех классических сказок — бессильность, тревожит даже саму героиню. Землеедка становится конечной и самой важной инстанцией спасения и принятия горя всех безутешных матерей, сестёр, изредка — братьев, которые ищут своих умерших и исчезнувших женщин и детей. Это очень синонимично реальной ситуации в странах Латинской Америки, когда полиция не даёт ответов, а то и становится главным агрессором, поэтому по статистике огромная часть фемицидов совершается с использованием государственного оружия, и людям приходится придумывать собственное правосудие и собственное утешение своей жажде возмездия и справедливости.

По замыслу Рейес Землеедка не апроприирует землю, которую поедает, она принимает её как дар, синонимизируется со всеми замученными людьми (хотя мы говорим в основном о женщинах, страдают от жестокости, коррупции и самоуправства абсолютно все), чтобы дать их боли и смерти голос. Отсюда и тревожные сны, в которых героиня, тем не менее, ищет покой, потому что её жизнь куда более тревожная, запутанные семейные отношения близости и ярости между ней, отцом и братом и яркий эротизм сексуальных сцен между Землеедкой и её парнем-полицейским, описывающий голод девушки до теплоты человеческого тела, которое ей столь необходимо, что, так уж и быть, она готова принять даже легавого рядом с собой.

Я слушала его рассказ, но не могла ничего ответить. Меня злило то, что только родство, голос крови, заставляют его пуститься на поиски, а не сама девушка. Любая девушка. Он легавый, это его работа.

Чертовски хорошая книга, которая, конечно, политическое художественное, но также это и камерная история, жаждущая вырваться из своей камерности и дать огласку происходящему беззаконию. О всей истории её издания в Аргентине, протестах и реакции общества замечательно пишет Екатерина Петрова, но, в первую и главную очередь, чтобы понять этот роман достаточно просто прочитать мелодичный текст Рейес, не переизобретающий реальность своим магическим элементом, но подсвечивающий ещё ярче реалии жизни.

Пара кадров с воскресной прогулки и др влага, которому аж целых десять лет. Легенды

А ещё дочитала проект Смысловой 226, посвящённый «Одиссее» Гомера, Нолана и нашей с вами личной жизненной одиссее каждого. Не проходите, это шедевр. И яростный смысл названия эссе Васякиной, и злободневная ирония Завозовой в её открывающей статьи, и переосмысление древнегреческого эпоса сегодня и сейчас от великой Баевой, и культурные параллели с корейским кино в тексте Михэеску.

Эх, сейчас бы уйти в лес, т.е. сбежать на жаркий остров, чтобы читать все доступные мне ретеллинги и ждать выхода нового рассказа Мадлен Миллер «Местра». «Галатея» была, например, огонь.

Когда я читаю книги, написанные женщинами, обязательно гуглю писательниц, смотрю их открытые профили в соц сетях, фото их детей, кошек, собак и домов, восхищаюсь их биографией и красотой. Когда читаю книги, написанные мужчинами (и они мне нравятся!) — по возможности не гуглю ничего, чтобы не узнать случайно чего-то расстраивающего, но в отношении Сильвена Тессона, как будто, расстраиваться не с чего и слава богу. Три года назад в жарком-жарком августе в совместном подружечьем отпуске на море читала маленькую книжку Сильвена Тессона «Лето с Гомером» и после просмотра нолановской «Одиссеи», конечно, мне срочно понадобилось её перечитать. Такой он краш, этот ваш Тессон, невозможно, просто.

На ста шестидесяти страницах лекции Тессона на радио, превращённые в содержательное эссе, позже переведённое на русский Сергеем Рындином и изданное в ад маргинем. В нескольких главах французский писатель и путешественник препарирует Гомеровский эпос — «Иллиаду», «Одиссею», их географию, отношение к войне и к божественной воле. С опорой на цитаты, отсылками к популярной культуре и ироничными подмигиваниями читателю — там же, в своём тексте, Тессон пишет, что из Гомеровского текста «Кристофер Нолан мог бы сделать потрясающий видеоряд». Ну-ну, Сильвен. Я пока не нашла такого же разъёбного эссе-обзора фильма от него, но очень хотела бы, чтобы он написал нечто подобное тексту Эмили Уилсон. И даже неважно понравилось ему или нет!

Читая «Лето» в первую очередь через призму питательской оптики, куда глубже понимаешь не столько Гомера (честно сказать, сомневаюсь, что филологи, прошедшие огонь, воду и медные трубы изучения гомеровского стиха и хитросплетений сюжетов и смыслов откроют для себя нечто новое), сколько самого Тессона, и очень повезло, что Тессон довольно обаятельный и приятный человек. Он фаталист, а оттого древнегреческий богоравный фатум ему близок, он путешественник, человек ветра и дороги, поэтому ес, угнать на греческий остров, жить в деревне, смотреть ежедневно на бухту и писать свою книжку или пуститься в странствие по Сибирской глуши, чтобы недельку так беспробудно пить — это сюда, к нему. Тессон страшный технофоб, поэтому он неприкрыто иронинизирует над богами нового времени — Цукербергом и Гейтсом, опутавшие человечество невидимой тревожной паутиной. В эссе приличное количество понятных, но очень уместных отсылок — от «Игры престолов» до Ханны Арендт и Симоны Вейль, всё гармонично уживается в пределах одной тессоновской вселенной, всё связано и понятно и даже не обязательно соглашаться с ним во всех его тессоновских выводах!! Чтение просто выходит безумно занимательным, потому что гомеровские эпосы — вечные. Война человеческих амбиций и гордыни богов или бесконечный путь возвращения домой, хитроумные мужи и роковые женщины, бесконечное количество мировых сюжетов растут ногами именно отсюда, из древнегреческого гекзаметра, в который Гомер уложил песни множества аэдов, сделал то же самое, что, в своё время, сделал Шекспир. Удачная компиляция важнейших для общества тем плюс авторский взгляд и плюс отличное промо, растянувшееся на пару тысячелетий. Результат перед вашими глазами — мы всё ещё читаем, перепереводим, обсуждаем, спорим и обдумываем все нюансы, связанные с этими текстами, древнегреческим обществом и влиянием слов, преобразовавших нашу литературную жизнь. Тессон знает, что нужно современному читателю, чтобы заинтересовать его, коснуться глубинного любопытства и дать новый стимул к исследованиям. Вчера я дочитала «Лето с Гомером», сегодня мне снилось как я читаю «Одиссею» в переводе Григория Стариковского и я и правда с утра начала её листать и читать — господи, как же она хороша.