(Задание Майи Кучерской: проанализировать образ Настасьи Филипповны в «Идиоте» и написать портрет ослепительного, притягивающего персонажа.
Задание я, как видите, провалил: в героине нет ни загадки, ни ослепления, просто фамм фаталь. С другой стороны, тоже опыт)
Мне никогда не нравился красный маникюр на женских пальчиках. Такая, знаешь, картошка фри с кетчупом. Хуже, если маникюр темно-красный: словно испачкали руки в крови и теперь ждут, когда можно наконец отлучиться в уборную и смыть пятна своих грешков в раковину.
Но ей шел красный маникюр. Когда тонкая белая кисть поднималась к лицу, чтобы отбросить непослушную светлую прядку, я следил, как солнечный луч скользил по ее алым ногтям, по волнующейся укладке, косо выхватывал из тени острые черты лица. Потом она поворачивала голову, алые губы размыкались в улыбке сотни солнц, и что-то вдруг ударяло у тебя в груди, словно где-то там в глубине внезапно пробурили нефтяную скважину.
Она всегда курила сигареты с мундштуком, как кинодива двадцатых, и при этом забавно выпускала дым. Она открывала рот и как бы слегка подталкивала языком тонкое серое колечко, словно без ее помощи мятный “гламуровый” чад не улетел бы далеко.
Она носила длинное песочного цвета пальто, и при ярком дневном свете солнца казалось, что она вот-вот оторвется от земли и исчезнет в одном из белых лучей.
Она носила джинсы в обтяжку, футболки или кашемировые свитера. Часто без лифчика. Опаснее всего она была, когда казалась более всего беззащитной: тогда она могла схватить тебя за запястье тонкими пальчиками (конечно, с красным маникюром), и, как маленький, лоснящийся на свету паучок увести куда-нибудь в угол, где шептала на ухо что-то высоким, с приятной хрипотцой голосом, пока нефтяная вышка внутри тебя бурлила и вскипала, била маленьким фонтанчиком.
О, какая это была воровка.
Когда она появлялась на открытии кинофестиваля или очередного фешенебельного бутика, все в первую очередь обращали внимание на ее вырез на спине, подтянутый зад и маленький розовый язычок, который выталкивал колечки дыма в сухой московский воздух.
Ее видели и не видели одновременно: надев маску беззащитной наивности или яркой раскрепощенности, она могла выпускать когти, пока жертва ничего не подозревает.
Она просто подходила к ним, брала за запястье и заводила разговор. А они сами выдавали ей всю нужную информацию, доверяли так, как не доверяют самому преданному адвокату.
Мне рассказывали про некую Л., которая выцарапала глаза некоей К. Они обе хотели с ней переспать. А в это время денежки Л. уходили с ее банковской карты на счета кипрского офшора, который на следующий день оказывался закрыт.
Потом она просто исчезла. Мы искали, честно искали; нанимали даже частных детективов, которые проникли бы туда, куда не попасть следакам. Но нет — словно в воду канула.
Мы думали, она уехала из страны. Устроила долгосрочный отпуск на личной яхте на Азорах — себе и своим длинным тонким пальчикам, которым она умела находить изобретательное применение.
Но однажды я зашел в одну кофейню по дороге, взять кофе с собой. В это время заступала новая смена официантов, сотрудники кафе переодевались и исчезали в солнечной, но морозной москови. Звякнул колокольчик, я повернулся к двери, и нефтяная скважина вдруг ударила фонтаном. Косой луч выхватил на ровной поверхности стекла знакомый острый профиль с носиком, похожим на небольшой клюв. Светлая челка, алые губы, за которыми прячется маленький розовый язычок, выталкивающий наружу дым, и длинное песочное пальто, перехваченное ремнем, из-за которого казалось, что она вот-вот оторвется от земли и исчезнет в прозрачном белом воздухе, словно все упоминания о ней из миграционных карт, паспортов, регистрационных данных авиакомпаний и этой моей небольшой исповеди.
Задание я, как видите, провалил: в героине нет ни загадки, ни ослепления, просто фамм фаталь. С другой стороны, тоже опыт)
Мне никогда не нравился красный маникюр на женских пальчиках. Такая, знаешь, картошка фри с кетчупом. Хуже, если маникюр темно-красный: словно испачкали руки в крови и теперь ждут, когда можно наконец отлучиться в уборную и смыть пятна своих грешков в раковину.
Но ей шел красный маникюр. Когда тонкая белая кисть поднималась к лицу, чтобы отбросить непослушную светлую прядку, я следил, как солнечный луч скользил по ее алым ногтям, по волнующейся укладке, косо выхватывал из тени острые черты лица. Потом она поворачивала голову, алые губы размыкались в улыбке сотни солнц, и что-то вдруг ударяло у тебя в груди, словно где-то там в глубине внезапно пробурили нефтяную скважину.
Она всегда курила сигареты с мундштуком, как кинодива двадцатых, и при этом забавно выпускала дым. Она открывала рот и как бы слегка подталкивала языком тонкое серое колечко, словно без ее помощи мятный “гламуровый” чад не улетел бы далеко.
Она носила длинное песочного цвета пальто, и при ярком дневном свете солнца казалось, что она вот-вот оторвется от земли и исчезнет в одном из белых лучей.
Она носила джинсы в обтяжку, футболки или кашемировые свитера. Часто без лифчика. Опаснее всего она была, когда казалась более всего беззащитной: тогда она могла схватить тебя за запястье тонкими пальчиками (конечно, с красным маникюром), и, как маленький, лоснящийся на свету паучок увести куда-нибудь в угол, где шептала на ухо что-то высоким, с приятной хрипотцой голосом, пока нефтяная вышка внутри тебя бурлила и вскипала, била маленьким фонтанчиком.
О, какая это была воровка.
Когда она появлялась на открытии кинофестиваля или очередного фешенебельного бутика, все в первую очередь обращали внимание на ее вырез на спине, подтянутый зад и маленький розовый язычок, который выталкивал колечки дыма в сухой московский воздух.
Ее видели и не видели одновременно: надев маску беззащитной наивности или яркой раскрепощенности, она могла выпускать когти, пока жертва ничего не подозревает.
Она просто подходила к ним, брала за запястье и заводила разговор. А они сами выдавали ей всю нужную информацию, доверяли так, как не доверяют самому преданному адвокату.
Мне рассказывали про некую Л., которая выцарапала глаза некоей К. Они обе хотели с ней переспать. А в это время денежки Л. уходили с ее банковской карты на счета кипрского офшора, который на следующий день оказывался закрыт.
Потом она просто исчезла. Мы искали, честно искали; нанимали даже частных детективов, которые проникли бы туда, куда не попасть следакам. Но нет — словно в воду канула.
Мы думали, она уехала из страны. Устроила долгосрочный отпуск на личной яхте на Азорах — себе и своим длинным тонким пальчикам, которым она умела находить изобретательное применение.
Но однажды я зашел в одну кофейню по дороге, взять кофе с собой. В это время заступала новая смена официантов, сотрудники кафе переодевались и исчезали в солнечной, но морозной москови. Звякнул колокольчик, я повернулся к двери, и нефтяная скважина вдруг ударила фонтаном. Косой луч выхватил на ровной поверхности стекла знакомый острый профиль с носиком, похожим на небольшой клюв. Светлая челка, алые губы, за которыми прячется маленький розовый язычок, выталкивающий наружу дым, и длинное песочное пальто, перехваченное ремнем, из-за которого казалось, что она вот-вот оторвется от земли и исчезнет в прозрачном белом воздухе, словно все упоминания о ней из миграционных карт, паспортов, регистрационных данных авиакомпаний и этой моей небольшой исповеди.